Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 40)
Я устроился на лежаке, стоявшем как раз напротив входа в пещеру. Огонь весело плясал в базальтовой раме входа в жилище. Прямо за костром на черном небе висели звезды.
Дым от углей, тлевших под лежаком, проникал сквозь шкуры, и вся пещера наполнялась каким-то особым, неповторимым запахом. Ароматом древней Африки…
Почему-то не спалось. Я лежал и вспоминал другие поездки, другие встречи с «загадочными племенами». Чем они отличались от ндоробо? Бушмены вызывали уважение к себе тем, что сумели выжить в тех невероятно тяжелых условиях, которые им уготовила судьба. Но эта тяжесть бытия невольно вызывала к ним жалость. Пигмеи, хотя и выглядели подлинными хозяевами природы, свободными и веселыми, но вся их жизнь, все их поведение были подчинены какому-то мистическому религиозному почитанию леса, в котором они жили. И это принижение себя во имя возвышения природы, склонность видеть мистическое начало всюду и везде во многом вредили им. Ндоробо же, крошечный осколок некогда многочисленного племени, укрывшегося в никому не известных горах Ндото, поражали своей внутренней собранностью, какой-то современной деловитостью. За весь день, что я провел в их окружении, я ни разу не слышал никаких ссылок на богов, колдунов или духов предков. В рамках понятий и категорий, доступных этим первобытным охотникам, они смотрели на все окружающее с вполне жизненных, а не потусторонних позиций, без примеси мистики. Они отвоевали, защитили последний кусочек своей земли и теперь стоят на нем обеими ногами. Может быть, такими деловыми и уверенными в себе примитивными материалистами и были прежние, настоящие хозяева древней Африки?
Мы перекрашиваем осла в зебру
Это было очень забавное и веселое приготовление к охоте. Я подумал, что, если бы моими спутниками были пигмеи, они бы обязательно затеяли какую-нибудь ритуальную церемонию, разговаривали бы шепотом и уж во всяком случае не разрешили бы мне участвовать во всех приготовлениях. У прагматиков-ндоробо все обстояло гораздо проще.
Как только рассвело, оле Сенгида разбудил меня, накормил медовой кашей, заметив при этом, что есть мясо по утрам — слишком тяжелая работа, и повел под дерево, где провели ночь мои оставшиеся в живых ишаки. Там оле Сенгида схватил за хвост одного осла и жестом приказал мне сделать то же самое с другим. Так мы потащили ишаков на середину деревенской площадки. Ищаки орали и норовили ударить нас копытом в лицо, но мы все же дотащили их до нужного места.
Потом оле Сенгида вытащил из костра оставшиеся там недогоревшие черные угольки, а в кусок шкуры собрал белую золу, скопившуюся в самом центре костра.
— Теперь мы будем перекрашивать осла в зебру, — лаконично объяснил мне старик и решительно начал малевать углем на ишачьем крупе черные полосы.
И тут впервые за все мое пребывание у ндоробо детские сердца не выдержали, и мальчишки и девчонки, нарушив сдержанно суровый этикет своего племени, высыпали из своих пещер и уселись глазеть, как оле Сенгида из ишака делает зебру.
— Не теряй времени, мхашимиува, — обратился ко мне старик, — крась своего осла. Скорее кончим — скорее пойдем на охоту.
Мое приобщение к этому древнему охотничьему таинству вызвало почему-то всеобщий восторг. «Мзунгу красит осла!» Мзунгу красит осла!» — кричали женщины из одной пещеры в другую. Потом они окружили нас плотным кольцом и затеяли спор: кто из нас быстрее разрисует осла. Мне было приятно отметить, что за меня «болела» более молодая и привлекательная часть женского общества. Оле Сенгида поддерживали ортодоксально настроенные дамы.
Женщины подталкивали нас к соревнованию, но мы, переглянувшись со стариком, поняли друг друга: разрисовывать ослов мы окончили одновременно.
Потом на оставшиеся серыми полосы натуральной серой ослиной шкуры мы наносили белую золу. Все в этом маскараде у ндоробо было продумано до мельчайших подробностей. Чтобы зола не осыпалась, мы сначала смазали серые куски ослиной шкуры каким-то тягучим соком, а потом начали припудривать ишаков золой с помощью меховых тампонов.
Когда обработка туловища и ног была закончена, оле Сенгида с видом взыскательного художника оглядел творения наших рук. «Сойдет», — сказал он и направился в пещеру, в которой было нечто вроде коллективного сарая.
Я тоже взглянул на ослов со стороны. Но мне они почему-то представились занятными тяни-толкаями, пришедшими на детский праздник ндоробо. Ослиные гладкие морды не вязались с их разрисованными полосатыми туловищами.
Но что это несет из пещеры Сенгида? Куски зебровой шкуры, длинные рога, обрезки каких-то кож. С деловым видом он кладет все это на землю и начинает разбирать.
— Зебровая морда — раз, — говорит он и вытягивает из принесенной им кучи шкуру, содранную когда-то с головы настоящего животного. — Зебровая морда — два, — продолжает старик. Ориксовые рога — раз, ориксовая морда — тоже раз, — заканчивает оле Сенгида и несет ненужные шкуры обратно в сарай. Но ориксовая морда оказывается куском жесткой сухой зебровой кожи, на которой намалевано несколько черных полос и вырезаны большие глазницы.
— Это же совсем не ориксовая морда, — кричу я Сенгида.
— Ничего, глупое животное не разберет, — машет он рукой. — С ними можно обойтись и одними зебрами.
Приготовления окончены. Сенгида вешает на пояс кожаный колчан со стрелами, перекидывает через плечо лук и мешок с «мордами», и мы в сопровождении маскарадных ослов и Тиваса отправляемся вниз. Идем совсем не той дорогой, которой поднимались в первый раз, а прямо через лес. Там спуск круче, но гораздо короче. Сверху как на ладони прекрасно видна равнина. Зверей немного, но три-то жертвы мы во всяком случае добудем.
— Какую ты хочешь зебру, мхашимиува? — спрашивает старик. — С узкими полосами или с широкими?
— С узкими, — отвечаю я.
— Будет по-твоему, — кивает он головой. — В ней и мяса больше.
Зеброй с «узкими полосами» здесь называют пустынную зебру, или зебру Грэви, обитающую на сравнительно небольшой территории опустыненных саванн и пустынь, окружающих горы. Северная Кения, Сомали и восток Эфиопии — вот район распространения этой необычайно нарядно окрашенной дикой лошади. Узкие полосы — ее наиболее характерная отличительная черта. Зебра Грэви — самая большая из зебр. Сейчас, во влажный сезон, когда на равнине есть еще трава, пустынная зебра предпочитает обитать внизу. Но с наступлением засухи, как говорит оле Сенгида, очень много зебр поднимаются в горы. Тут-то и приходят в действие самострелы ндоробо.
Другая из обитающих в Кении зебр — зебра Гранта — самая тривиальная из трех видов лошадей саванны. Она отличается широкими полосами, малым числом черных полос на шее и отсутствием «решетки» темных полос на крупе. Бесчисленное количество этих игривых созданий, объединяющихся в пору дождей в огромные стада, но с наступлением засухи распадающихся на многочисленные «семейные» табунки, стало неотъемлемой частью ландшафта восточноафриканской саванны. Даже здесь, на пустынной каменистой равнине Эль-Барта, где по всем правилам должны были преобладать узко — полосые зебры Грэви, все чаще попадаются зебры Гранта.
Вот мы уже спустились с гор, и Сенгида, остановившись за одиночной скалой, дает указания, что мы будем делать дальше. Он надевает на ослов зебровые морды, и те становятся вполне зеброподобными. Потом идет в саванну, ищет там что-то и возвращается за скалу, неся полные пригоршни зебрового помета. Он натирает им копыта ослов, потом свои ступни, втирает помет в пах и под мышки.
— Делай так же, — серьезно говорит он мне. — Во время охоты человек волнуется и потеет. Надо отбить запах пота, иначе зебра почует человека.
Когда натирания навозом были закончены, старик полез в свою сумку и достал оттуда еще по куску зебровой шкуры. Он надел их как юбку сначала на меня, а затем на себя; шкуры закрывали нам ноги.
— Мзури сана, — критически оглядев меня, заключает он и объясняет, как будет проходить охота. Он спрячется за крупом одного «зеброосла», я — за другого, и так, прикрываясь, мы двинемся к стаду. Ветер дует нам в лицо, так что по запаху зебры ничего не поймут, а на вид определенно примут размалеванного осла за собрата. Когда мы подойдем к стаду на расстояние полета стрелы, Сенгида сам выберет зебру с хорошей шкурой и выстрелит. Мое дело лишь смотреть и не мешать ему.
Чтобы осел не наделал никаких глупостей, не пошел слишком быстро и не расконспирировал нас перед самым носом у стада, его надо все время придерживать за хвост. А чтобы ишак, заупрямившись, не уперся на одном месте, Сенгида выдал мне длинную колючку акации. Ее надо будет вставлять ишаку под хвост всякий раз, когда он не захочет идти вперед.
Итак, мы выходим из-за прикрытия скалы и идем по направлению к табунку из семи узкополосых зебр, которые пасутся примерно в семистах метрах от нас. Чем ближе мы подходим к зебрам, тем чаще оле Сенгида останавливает своего осла, давая ему пощипать траву или просто оглядеться вокруг, как это делают любые разгуливающие по саванне зебры. В табунке уже заметили нас, но не проявили никакого интереса. Я иду чуть поодаль от охотника, так что отлично вижу все его маневры и по возможности стараюсь их повторять. Чтобы не потерять ишачий хвост, я даже обмотал его вокруг руки. Осел, очевидно, понял, что нам надо повторять все то же, что делают впереди идущие. В общем между нами достигнуто полное взаимопонимание.