Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 11)

Скорее всего, основная причина гигантизма ихтиофауны озера — обилие пищи и своеобразные «парниковые» условия, в которых живет рыба. Из-за небольших глубин и ежедневных налетов сирата сабук вода в озере не стратифицирована и от поверхности до дна в избытке обогащена кислородом. К тому же она прекрасно прогрета, что тоже способствует развитию жизни. Повсюду, особенно на мелководье, дно озера покрывают заросли густых подводных лугов, в которых откармливаются огромные рыбины.

Полусонную тилапию ловят сетками-корзинами, сплетенными из упругих прутьев, вроде как бабочек — сачком. Такая рыбная ловля, не требующая меткого глаза, — удел стариков и женщин. Целыми днями ходят они по мелководью, хлопая корзинами.

Иное дело — охота на рыбу с копьем с берега. Это своеобразный спорт, доступный самым зорким. Пробираясь по берегу между скалами, чтобы тень не скользнула по озеру и не вспугнула добычу, рыбак-охотник всматривается в зеленоватую гладь Эль-Кадиша. Почти не целясь, кидает копье — и жертва. Уже судорожно бьется на его блестящем конце.

Излишки рыбы эльмоло могли бы продавать соседним племенам, но туркана сами обеспечивают себя рыбой, самбуру же не большие любители рыбной гастрономии и черепаховых супов; им подавай мясо и молоко, смешанное со свежей кровью. Поэтому, чтобы эльмоло не только выжили, но и встали на ноги, перестали быть самым отсталым кенийским племенем, им надо преодолеть свое вековое затворничество. Тогда они смогли бы продавать свою рыбу, получать за нее деньги, покупать на них снасти, спички и транзисторы.

Как-то среди бела дня ко мне в Лоиенгалани прискакал сын Лентатука и, не слезая с верблюда, сообщил:

— Приехал большой начальник из города. Будем собирать баразу[4]. В Лоиенгалаги. Если хочешь, бвана, приходи.

Конечно же, бвана хотел. На пыльной площадке посреди Лоиенгалани уже сидели человек триста. По случаю баразы кое-кто из туркана даже прикрыл свое мужское достоинство повязками из домотканой шерсти. Боран надели белоснежные тюрбаны и намалевали на щеках ярко-красные полосы. Откуда-то с севера на верблюдах пожаловали люди племени рендилле. Все внимательно слушали выступавшего.

«Большой начальник» оказался главным чиновником департамента образования в Исиоло. Он призывал местных жителей посылать своих детей в школу и не бояться, что от этого сократится улов рыбы или погибнут стада.

— Чем чаще дети будут ходить в школу, тем они больше будут знать, — говорил он. — Ни для кого не секрет, что старый рыболов ловит больше рыбы, чем ребенок. Это потому, что старики имеют опыт, знают, как ловить рыбу. Но на это им понадобилась целая жизнь. В школе же получить необходимые для жизни знания можно куда быстрее. Скоро правительство начнет строить дорогу на противоположном, западном берегу Бассо-Нарок, и тогда даже на ваших лодках можно будет достичь начала того пути, который поведет прямо в большие города, где живет много людей. Они любят рыбу. Ее будут возить в город на больших и быстрых машинах, внутри которых очень холодно. Поэтому ваша рыба не будет портиться. Скоро надо будет ловить много рыбы. За нее вам будут платить деньги. И вы начнете жить, как все племена в нашей стране, идти вперед. Настанет время, когда эльмоло будет не сотни, а тысячи.

Потом я долго разговаривал с приехавшим чиновником. Он говорил о том, как трудно изменить психологию местных первобытных племен, приобщить их к новым формам жизни. И о том, что, несмотря на все трудности, это все же необходимо сделать.

— То, что в Кении живет самое маленькое и самое отсталое племя Африки, делает ей не много чести, — сказал он. — К чести Кении будет, если эльмоло выживут и найдут свое место в двадцатом веке.

И я согласился с ним.

Разве можно ослушаться моранов?

Когда я попросил Лентатука порекомендовать мне хорошего проводника по землям самбуру, вождь, не задумываясь, назвал имя Лангичоре. Это был подвижный старец, поджарый и морщинистый. Вскоре я проникся к нему большим уважением, потому что уверовал в то, что Лангичоре знает в округе каждый камень. Старик принадлежал к племени ндоробо, живущему несколько южнее. Но это не мешало ему пользоваться среди самбуру необыкновенным авторитетом.

Питер, наслушавшись, о чем говорит Лангичоре со встречавшимися нам в пути самбуру, объяснил мне, в чем тут причина. Старец был влиятельным в этих местах мганга — знахарем, вызывателем дождя и «посредником» при общении с духами предков. Когда я как-то спросил старика о его «профессии», он и сам не отрицал, что занимается врачеванием и «потусторонними» делами.

Почти каждое утро, как только стихал сирата сабук, мы покидали Лоиенгалани и принимались колесить по вулканическим полям. Дорог здесь нет вовсе, но кое-где нагромождения туфов сменяются идеально гладкими каменными равнинами, по которым без труда можно передвигаться в любом направлении. Местами среди камней пробивалась трава или крохотные деревца. Это были очень интересные, угнетенные формы акаций высотой в десять-двенадцать сантиметров со стволами, искривленными в том направлении, в котором дует сирата сабук. Глядя на них, я всегда вспоминал нашу тундру, карликовые березки, распластавшие свои ветви по суровой каменистой земле, над которой свирепствует ветер. Только там ветер обжигает холодом, а здесь жаром.

Вблизи гор Кулал, единственного лесного оазиса этих мест, часто попадались одиночные скалы. Лангичоре посоветовал мне залезть на одну из них. Оказавшись наверху, я поразился увиденному. Вершина скалы и крупные камни, валявшиеся вокруг, были покрыты какими-то непонятными значками: рядами кружков, стрелками, расходящимися в разные стороны линиями. Я залез на другую скалу — там были такие же геометрические рисунки, а рядом — что-то вроде изображений людей и животных. Около валялась галька розового кварца. Она явно была занесена сюда древними художниками, поскольку нигде больше вокруг такой гальки не было.

За два дня я облазил четырнадцать скал и на восьми из них обнаружил непонятные значки. Такие же рисунки украшали скалу Порр, возвышающуюся среди вод Бассо-Нарок. Полная изоляция этой скалы от внешнего мира и великолепная панорама, открывающаяся с ее вершины, по-видимому, послужили поводом для ее обожествления.

Но рисунки? Принадлежат ли они местным племенам или были нанесены еще до того, как они здесь поселились, и относятся к тому времени, когда мимо озера Рудольф катились волны номадов? Может быть, они ключ к пониманию ранней истории Африки? Почти все значки на обследованных мной скалах нанесены так, что рисовавший их художник обязательно должен был смотреть на север, туда, откуда пришла большая часть заселивших Кению нилотских племен. Если верить местным сказаниям, жители этих районов издревле поддерживали связи с Эфиопией. В местных легендах говорится о том, что именно здесь находятся золотые рудники эфиопской царицы Шебы.

Мегалиты на северном берегу озера Рудольф и значки на камнях — на южном… Свидетельства далекого прошлого бросаются здесь в глаза даже непрофессионалу. Но ни одна археологическая экспедиция еще не побывала в этом районе. А ученым надо спешить. То, что сохранялось тысячелетиями в условиях первобытного мира, исчезнет за несколько лет с появлением дорог, строителей и туристов.

Даже всезнающий Лангичоре не мог объяснить происхождение таинственных знаков. Наблюдая мое изумление, он лишь довольно улыбался и без устали повторял: «Замани сана, замани сана» (очень старые). Единственное, что я мог выведать у него интересного и что хоть как-то могло относиться к загадочным рисункам, — так это происхождение названия гор Кулал. С языка маа название этого третичного вулкана переводится как «место встречи старейшин». Именно здесь в былые времена «заседали» лидеры нилотов, принимая решения о войнах и переселениях. Быть может, разрисованные скалы — это места, где собирались старейшины. А может быть, значки и галька имели какое-нибудь символическое значение, «помогали» лидерам принимать решения?

Ныне единственные обитатели гор Кулал — скотоводы самбуру. Наименее затронутые современной цивилизацией кланы этого народа облюбовали себе горные долины, склоны которых поросли густыми мшистыми лесами. Венчающие гряды гор острые голые скалы нависают над извилистыми тропами, по которым скотоводы гоняют свои стада с жарких равнин к вершинам. За стадами обычно присматривают мальчишки — олайони. В горах они предпочитают ходить нагишом, лишь зябким утром набрасывая на себя черную накидку.

Иногда навстречу нашей машине попадались группы юношей в ярких красных тогах с копьями наперевес. Это были мораны. Нисколько не опасаясь попасть под колеса, они преграждали нам дорогу и властным жестом приказывали остановиться. При первой такой встрече Питер, возмущенный подобным отношением к уважаемому повсюду в Африке автомобилю, попытался не подчиниться их воле. Воины презрительно сплюнули в нашу сторону, пропустив машину. Но, как только мы проехали мимо них, все четыре копья полетели в наши покрышки.

— Аи-аи, — зачмокал Лангичоре. — Разве можно ослушаться моранов? Они только и норовят впутаться в какую-нибудь драку, с тем чтобы выйти из нее победителями и доказать свою доблесть. Аи-аи… Кто же рвется в драку с моранами?