Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 12)

Старик высунулся из машины, прокричав несколько отрывистых фраз. Очевидно, парни узнали Лангичоре и начали сконфуженно объясняться с ним. Потом подошли к машине и принялись вытаскивать из резины свои копья.

— Можете выходить из машины, — бросил Лангичоре, — со мной они вас не тронут. Но впредь, завидев парней в красных тогах и с сотней косичек на головах, останавливайтесь и старайтесь не ссориться с ними. С моранами шутки плохи.

— Что они могут сделать, если мы в машине? — запальчиво возразил Питер. — У них всего лишь четыре копья, которые даже не смогли проколоть насквозь нашу резину. Если бы мы не остановились, а поехали дальше, копья сломались бы и они вообще остались безоружными.

— Но когда бы мы поехали обратно, мораны собрали бы пару сотен своих сверстников где-нибудь в узком месте среди гор и забросали нас камнями и копьями. Одно из двухсот копий обязательно повредит колесо, а один из двухсот камней разобьет стекло. И тогда уже мораны будут хозяевами положения.

Очевидно, Питер внял логике рассуждений Лангичоре и теперь всякий раз, когда впереди показывались красные стройные фигуры с копьями, он притормаживал. Юноши тоном, не терпящим возражений, требовали дать им закурить, с интересом осматривали машину, пытаясь проникнуть внутрь или открутить себе что-нибудь на память. Кое-кто начинал задиристо разговаривать со стариком, но потом, очевидно узнав, с кем имеет дело, нехотя сбавлял тон.

Бродя вдоль троп, мораны искали приключений с тем, чтобы доказать старшим свою воинственность, а девушкам — свое мужество. Поскольку юноши, не имеющие определенного постоянного занятия, проводят большую часть времени в подобных скитаниях и потому повсюду попадаются на глаза, нередко создается впечатление, что у самбуру только и есть, что воины в красных одеждах. Занимающихся же хозяйством женщин или проводящих все время за разговорами старейшин самбуру не так-то легко увидеть.

Моранам нельзя заниматься физической работой, не связанной с военными упражнениями, или тем более помогать по дому женщинам. Даже пища у них особая — молоко, смешанное пополам с кровью домашних животных, или слегка поджаренное мясо. Брать в рот растительную пищу или хмельные напитки им запрещено.

Мораны не живут в родовых стойбищах, а строят себе отдельные коллективные жилища, своеобразные военные лагеря — маньятты. Этот термин произошел от масайского названия одной из разновидностей акации — маньяры, из колючих веток которой мораны делают изгородь вокруг своих лагерей. В отличие от маньятт традиционные поселения нилотов, где в кизяковых эллиптических хижинах живут старейшины, женщины и дети, называются «енканга». Нетрадиционные поселения, возникшие вокруг бывших колониальных форпостов или современных торговых и административных учреждений, носят название бома. Они потеряли типичный облик нилотских селений и представляют собой несколько неказистых деревянных построек под рифленой железной крышей, где помещается лавка, полиция или школа. Все населенные пункты, встречающиеся на карте нилотских районов Кении, — это бомы. Городов здесь нет вовсе. Живут в бомах, как правило, люди, потерявшие связь с общиной. Мораны редко появляются в этих селениях. Они приходят туда лишь для того, чтобы выменять за пару шкур новое копье в лавке или предстать перед судом по обвинению в похищении чужой коровы.

С другой стороны, посторонних в своих маньяттах мораны тоже не жалуют. Это их цитадель, где они могут делать все, что им вздумается. Лишь по ночам в эти затерявшиеся среди гор или буша военные лагеря к моранам приходят их возлюбленные. Моран не может жениться, но свободная любовь освящена у нилотов племенными законами. Ритуальные лидеры самбуру — старцы ойибуны и их жены — йиэйэ-ойибуны иногда по вечерам тоже добираются до маньятт, чтобы рассказать молодежи, что такое любовь.

Определенные стадии полового и духовного воспитания моранов окружены магией, связаны с ритуальными плясками и заклинаниями. В ночи, когда полная луна выходит из-за священных скал Кулал, мораны устраивают у костров танцы-состязания. Войдя в транс, они часами, пока солнце не прогонит луну, подпрыгивают на одном месте у костра, соревнуясь в выносливости и, как объясняют ойибуны, «вытряхивая из себя дух детства». Аккомпанементом к этим пляскам служит отрывистое уханье, издаваемое самими юношами. В узких ущельях многоголосое эхо подхватывает эти звуки, и самбуру верят, что это их боги подбадривают молодежь, призывая моранов быть смелыми и выносливыми. Мерилом храбрости морана, доказывающим его способность стать в будущем настоящим мужчиной, сумеющим защитить стадо, женщин и детей, является поединок со львом, когда вооруженный лишь копьем и легким щитом юноша один на один вступает в схватку со страшным зверем и побеждает его.

Обычай этот родился давно, но в наши дни он соблюдается все реже и реже. Сейчас львов осталось слишком мало, чтобы удовлетворить честолюбие всех моранов; к тому же правительство Кении запретило нилотам убивать львов. Но здесь, в недоступных горах Кулал, где нет полиции и еще сохранились львы, такие поединки до сих пор не редкость. Когти львов, надетые в виде ожерелья на выкрашенные красной краской шеи красавцев юношей, и сегодня говорят о храбрости самбуру. Те, кому не удается заполучить льва, украшают себя ожерельями из покупного бисера и перламутровых пуговиц.

Когда наступает засуха и горные пастбища выгорают, самбуру покидают горы и, повесив на шеи своих коров гулкие колокольчики, гонят скот вниз, к озеру. Колокольчики вытачивают из лосиоло — только здесь растущей разновидности мимозы. Если когда-нибудь о ней узнают музыкальных дел мастера, из лосиоло начнут резать скрипки. Дерево поет на разные голоса, оглашая и мрачный лес, и темные долины чистым, певучим перезвоном.

Спустившись к озеру, пастухи снимают с коров колокольчики. Огромный резервуар воды, спасающий в этих краях все живое от смерти, считается у самбуру священным и поэтому грешно ходить по его берегам, оглашая девственную тишину природы посторонними звуками. Днем самбуру пасут свои стада прямо в воде, где коровы выискивают осоку и ряску. Но к вечеру, перед закатом солнца, они гонят скот подальше от берега, на черные вулканические равнины. «Озеро должно отдохнуть», — объяснил мне Лангичоре.

Днем за скотом присматривают мальчишки — олайони, но по вечерам откуда-то из-за нагромождений туфов, где прячется маньятта, появляются мораны и берут охрану коров, верблюдов и коз на себя. Рейды за скотом совершаются обычно по ночам, и поэтому с наступлением темноты животные находятся под защитой копья.

Из Лоиенгалани к моранам наведываются девушки. Каждая из них тащит на себе найденный за день хворост для костра. Если ночь лунная, молодежь не ложится спать, а коротает время у огня до утра, пока не появляются пастухи. Мораны часами танцуют у костра, а девушки хлопают в такт в ладоши или поют вполголоса.

Лангичоре ввел меня в общество моранов, и вскоре они привыкли к тому, что к полуночи я появлялся у костра и вместе с ними проводил бессонную ночь. Подозреваю, что терпели они меня на первых порах лишь потому, что я, не скупясь, снабжал их куревом, а еще за то, что в машине у меня был радиоприемник. Парни были в восторге, что могут прыгать не под монотонное пение своих подруг, а под аккомпанемент джаза. Нередко ко мне присоединялся Лангичоре, и его рассказы у костра пробуждали во мне все больший и больший интерес к моранам, их нравам и обычаям.

Как-то среди ночи из темноты появились два величественных старца в желтых одеяниях. Они властным голосом приказали моранам прекратить прыгать, а затем, усевшись у огня, начали что-то обсуждать с Лангичоре. По тому, как прислушивались к беседе мораны, можно было понять, что речь идет о чем-то важном, а пришедшие старцы — персоны незаурядные.

— Что это за люди? — спросил я у Питера.

— Это ойибуны, религиозные лидеры самбуру, — ответил он. — Они договариваются о проведении какого-то важного праздника. Но я не совсем хорошо их слышу и плохо понимаю их язык.

Прошло не менее часа, когда Питер обратился ко мне.

— Теперь я все выяснил, бвана. Ойибуны пришли сюда, чтобы договориться о проведении церемонии эмурата татенье — посвящение мальчиков в мораны. Они просят Лангичоре принять в ней участие и уславливаются о дате.

— А где будет проводиться эмурата татенье? — насторожился я.

— Они называют какое-то место со странным названием: Олдоиньо-Ленкийо.

И тут я подпрыгнул, как ужаленный. На языке маа это название означает «горы ребенка». Они находятся к юго-востоку от озера Рудольф и слывут священными среди масаев, самбуру, ндоробо и рендилле. Именно здесь, как гласят масайские легенды, верховный бог Энкаи (Нгаи) впервые явился мальчику-пастуху и поведал, «как быть мужчиной». Именно здесь, в «Горах ребенка» этот безвестный пастушок, первопредок всех масаев и самбуру, оставил свой «детский дух», был обрезан самим Энкаи и стал первым мораном. Из рассказов стариков следовало, что в середине прошлого века, в период расцвета военной мощи и организации масаев Олдоиньо-Ленкийо имели для них чуть ли не такое же значение, как Мекка — для мусульман или Иерусалим — для христиан. Быть посвященным в «Горах ребенка» было особой честью, которой удостаивались лишь самые храбрые и сильные юноши. Между многочисленными масайскими кланами нередко вспыхивали войны за право контроля над священными горами. После того как английские колонизаторы вынудили масаев переселиться далеко на юг, сакральное значение этих гор уменьшилось. Старики умерли, а большинство сегодняшних моранов, переселенных колонизаторами на земли вдоль границы Кении и Танзании, даже и не подозревают о существовании священных гор, где проходили посвящение их деды и прадеды. Но самбуру и ндоробо, обитающие у подножий гор и живущие по законам масаев, по-прежнему чтут Олдоиньо-Ленкийо. Раз в восемь-десять лет со всех концов жарких солнечных равнин съезжаются в прохладные сумрачные горные ущелья кандидаты в мораны, чтобы принять посвящение. Знатоки говорят, что нигде церемония посвящения в воины не проходит так пышно и торжественно, нигде старейшины так скрупулезно не следуют традиции, как в Олдоиньо-Ленкийо.