Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 10)

Когда же наконец мы достигли острова, то высадиться на него не решились. Узенькая полоска берега, отделявшая лавовые скалы от воды, была сплошь усеяна крокодилами. Зубастые гиганты лежали на берегу, лениво переваливались среди камней, выныривали прямо из-под нашего плота. Приди кому-нибудь из них в голову мысль приподнять наш утлый плот или ударить по нему шипастым хвостом — и наша судьба оправдала бы название острова. Я спросил у перевозившего нас Мавингати о происхождении этого названия.

— Остров назвали так туркана. Они рассказывают, что давно, когда из Судана на Бассо-Нарок наведывались работорговцы, на острове от них укрылась одна небольшая семья. Сколько ни искали беглецов, найти их не могли. Не вернулся и никто из тех, кто отправлялся на поиски. Все они погибли.

— Какая же тому причина?

— Скорее всего, змеи. Среди камней, особенно в южной части острова, живут огромные кобры.

Мавингати развел руками в одну сторону, потом в другую.

— Вот такие змеи. Очень ядовитые.

Если сложить два размаха рук Мавингати, то получалось, что кобры острова Безвозвратный достигают трех метров, а то и больше.

Однако только «происками» змей объяснить все мрачные тайны, окружающие этот остров, не удается. Когда в 1935 году на озере работала экспедиция Вивиана Фуша, на Безвозвратный для проведения детальных исследований отправились два англичанина — Мартин Шэфл и Бил Дайсон. Опытные геологи, отлично знавшие Африку, они благополучно достигли острова, о чем известили Фуша световым сигналом. Через два дня Робинзоны вновь передали на берег: «Все о’кей». Потом сигналы прекратились. На пятнадцатый день Фуш, рассчитавший, что у островных отшельников кончилось продовольствие, забил тревогу и послал на Безвозвратный плот с тремя англичанами. Но те на острове никого не нашли. Тогда Фуш вызвал из Марсабита самолет, который в течение двух дней совершал облеты крохотного островка, потом снарядил все имевшиеся на побережье плоты и лодки и переправил на них на Безвозвратный почти двести туркана и самбуру, пообещав огромное вознаграждение тем, кто найдет хоть какие-нибудь следы пропавших. «Но все эти люди, обшарившие на острове буквально каждый камень, не нашли даже следов геологов, — записал в своем дневнике Вивиан. — И никто больше никогда не видал. Двух моих спутников в скитаниях по этим глухим и суровым, самым неблагодарным местам Африки. Это загадка, которую уже вряд ли кто-нибудь решит…»

Через два года на Безвозвратном поселилось несколько семей эльмоло, спасавшихся от набегов соседей. Они быстро освоились на острове, иногда привозили в Лоиенгалани рыбу, которую меняли на шкуры и молоко, иногда забирали к себе в гости родственников. Но однажды эльмоло с острова не показывались на берегу слишком долго, и, когда из Лоиенгалани туда послали плот, прибывшие увидели лишь пустые хижины, нетронутые вещи, лежавшие у потухшего костра, остатки уже успевшей разложиться рыбы. Но люди? Опять никакого намека, никакого следа, позволяющего разгадать причины исчезновения целой деревни примерно из тридцати человек.

Жители в Лоиенгалани по-разному истолковывают зловещие секреты Энваитенета. Самбуру подобно масаям считают, что духи выдающихся людей их рода — старейшин, колдунов и отважных охотников — после их смерти продолжают свое существование, переселившись в змей. Таким образом, все кобры Энваитенета — это перевоплотившиеся духи старейшин, а мистические трагедии на острове — месть потревоженных колдунов. Сейчас под влиянием католических миссионеров самбуру почти забыли церемонию «общения с предками». Но еще совсем недавно, при Вивиане Фуше, они в первую ночь новолуния отдавали эльмоло своих лучших коров, чтобы те одолжили им плоты, и под звуки барабанов и надрывное уханье моранов отвозили на остров молоко для змей.

У туркана, которые, бродя по высоким плато со своими стадами, усмотрели в контурах лежащего внизу острова форму спящей женщины — другая версия. Они уверяют, что остров этот — окаменевшее тело великой Неийторргб, их богини земли, пастбищ и плодородия. По представлениям туркана, богиня эта не лишена плотских чувств, поэтому «забирает себе» всех мужчин и юношей. «А за ними уходят к богине под землю их жены и сестры», — уверенно говорят туркана.

Фаталисты эльмоло считают, что исчезновение их собратьев — это всего лишь одно из проявлений злого рока, веками преследовавшего их племя. Настоятель же местной католической миссии отец Палетт, напротив, искал разгадку происшествий на Безвозвратном в совершенно мирских причинах. Двух англичан, по его мнению, потопил сирата сабук, когда те, съев все свои запасы продуктов, отправились обратно в лагерь Фуша, а эльмоло якобы уничтожил десант с подводной лодки (?), невесть откуда и зачем появившийся на озере Рудольф во время итало-эфиопской войны.

Еще одно предположение слышал я от геологов английской экспедиции, работавшей тогда на озере. Те считают, что на вулканическом острове могут время от времени выделяться ядовитые газы, которые влияют на человеческую психику, в результате чего люди бросаются в озеро и погибают…

Но как бы то ни было, заброшенное селение вот уже тридцать лет стоит на берегу Энваитенета и никто из людей больше не хочет селиться на этом острове мрачных загадок. Поэтому Безвозвратный стал прибежищем для сотен полуодичавших коз. Тут и там они скакали по осыпям, добирались до самых отвесных скал с еще уцелевшими травинками. За блестящим базальтовым мысом, который мы обогнули, козы пили из озера в окружении дремавших крокодилов.

— Наверное, коз завезли сюда те первые погибшие туркана, — объяснил Мавингати. — А вылавливать или стрелять их на этом острове нет охотников. Лучше убить крокодила.

К моему удовольствию, прибегать к этому «лучшему» варианту добычи пищи у эльмоло сейчас не было необходимости. Еще с утра мужчины обнаружили на берегу молодого трехметрового крокодила и обеспечили людей мясом. Пользуясь неповоротливостью этих рептилий на суше и зная, что они возвращаются к воде обязательно по тому же пути, по которому из нее вышли, эльмоло преграждают путь крокодилу к озеру и закидывают его камнями. Но добыча после этого превращается именно в «мясо». О том, чтобы выделать драгоценную шкуру, не приходится и говорить.

— Почему вы подобно другим местным племенам не заведете скот? — спросил я у Лентатука, когда мы вернулись с Энваитенета и сидели на берегу у костра, где женщины пекли крокодилье мясо.

— Власти тоже говорят, чтобы мы держали скот. Но наши деды и отцы жили без коров, и мы не хотим менять их обычаи. Тем, что у нас нет больших стад, мы, эльмоло, и отличаемся от других людей. Разве не лучше жить в мире и ловить рыбу, чем драться из-за коз? Рыбы в озере много, больше, чем коров и ишаков на скудных пастбищах самбуру и туркана. И пока она есть, мы никуда не уйдем отсюда. Многие племена шли мимо этих берегов. Все они имели стада или искали хорошую землю для своих полей. Поэтому они ушли на юг. А мы — рыбаки и нам незачем уходить отсюда.

С гарпуном на окуня

Богатство озера и, правда, в какой-то степени возмещает скудость и суровость земли, которую обходили и обходят все, но которую эльмоло сделали своей родиной. Озеро эльмоло называют по-хозяйски: Эль-Кадиш — «наша вода». Оно не дало им умереть, и поэтому рыбаки считают его священным.

Как-то вечером, когда воды озера, отразив закат, сделались розово-лиловыми, мужчины встали на свои плоты и поплыли вдоль берега, высматривая рыбу. Я прыгал за ними по камням, любуясь ловкостью их движений. На промысел вышло пять плотов, на каждом из которых стояло по одному человеку.

Балансируя на трех шатких скользких бревнах, рыбак стоит на носу плота, медленно работая шестом и пристально всматриваясь в мутную воду. Потом вдруг взмахивает шестом, который становится гарпуном, и запускает его в озеро. Привязанная к нему бечева натягивается, и плот стремительно несется то влево, то вправо. Рыбак становится похожим на любителя водных лыж, движимого неведомой силой. Он еле удерживается на плоту, но тем не менее никогда не ложится. Иначе скажут: рыба победила человека.

А сейчас человек побеждает рыбу. Плот плывет все медленнее, бечева ослабевает. Теперь уже рыбак тянет свою жертву. Вскоре она появляется из-под воды — огромный золотистый нильский окунь, предел мечтаний всех рыбаков. Нужен удивительный глаз и твердая рука, чтобы с шаткого плота в мутной воде угодить добыче в голову, в самое уязвимое место. А если не угодишь — охота пропала. Окунь порвет бечеву, перевернет плот, утащит человека под воду.

Рыболов вытаскивает добычу на плот, гордо выпрямляется и издает гортанный отрывистый звук. Это знак другим: «Ловля окончена. Больше рыбы не надо». В окуне килограммов семьдесят. Этого вполне достаточно, чтобы поужинать обоим селениям эльмоло.

Для европейского рыболова, готового весь день просидеть над лункой во льду ради двухсотграммового окунька, окунь в семьдесят килограммов, добытый за полчаса, — фантастика. Но на Рудольфе это дело обычное. В этих местах видели и стокилограммового окуня. И, судя по огромным белым хребтам, повсюду валяющимся вокруг хижин, не редко.

Есть еще на Эль-Кадише золотой окунь. Он не так уж велик, но обладает удивительной червонной чешуей. Ловится здесь и рыба-тигр, прозванная так за яркие желтые и черные пятна между серебристыми полосами вдоль спины и страшные, действительно тигровые зубы. Если вытащенная из воды рыба немного полежит на солнце, эти полосы делаются ярко-синими. В изобилии водится в озере и вездесущая в Африке тилапия. Только во всех водоемах она весит до одного килограмма, а здесь вымахивает до шести.