Сергей Кулагин – Новогодний Абсурд. Сборник рассказов (страница 10)
– Пять!
– Четыре!
– Три!
– Два!
– Один!
– Ура-а-а!
Смешалось всё – и снежинки, и звёзды, и конфетти, и восторг.
Весёлый хоровод закружился вокруг ёлки, которая ворчала:
– Ну не праздник же ещё! Не праздник!
А потом хватала кого-нибудь и выкидывала в сугроб. Ибо нефиг вызывать несанкционированное кронокружение.
– Олеся-я-я-я!
– Вот зараза… Белку выкинула!
И тут же почувствовала, как её выдёргивают из общей массы, и она летит – и, не успевая испугаться, плюхается в сугроб, который почему-то мягкий, тёплый и пахнущий альпийской свежестью.
Да и вообще оказался одеялом.
– Я что, дома?..
Словно кто-то ей мог ответить.
– Я определённо дома. Поняла – это просто сон. Но такой интересный… В голове до сих пор звучала музыка и весёлые голоса.
Крепко обняв подушку, Олеся уснула.
– Накидала тут снегу, понимаешь ли… Растает – будут лужи везде. Ковёр намокнет. И где её носило? Утром обещалась племянницу в школу отвести на линейку. А сама колобродила в одном исподнем по улицам…
– Ку-ку.
– Точно. Совсем ку-ку.
Кузьма вытер пол и отправился на боковую.
А где-то очень далеко тот самый бородатый мужик в дурацкой пижаме с вышитыми карамельками, глядя в окно на заснеженную ель, улыбался и думал,
а с чего вдруг ему приснилась смешливая девушка по имени Олеся.
И вдруг ли?..
И какой Новый год накануне первого сентября…
P. S: А где-то не очень далеко, белочка в вязаных гамашах читала нотации Вовчику, сидя на солёной мумии карася…
Виталий Логвин
ШЕСТВИЕ С УМА
– Месье, вы будете крайним? – учтиво спросил я у Бонапарта, становясь в очередь к телефону.
– Мы ещё за Ватерлоо посчитаемся, – со вскинутой гордой головой, проговорил он в трубку. – Да, становитесь.
Я встал за ним, открыл закладку в книге и продолжил чтение Букваря, начатое в палате.
Я хоть человек деревенский, но читать люблю.
В коридоре было шумно, тут говорят, всегда шумно, особенно с девяти до восемнадцати, пока был допуск к телефону, потом его просто уносили.
Люди разговаривали подолгу, кто-то жаловался на питание, кто-то на персонал. Бывало, также, что человек тихонько шёпотом, прикрыв трубку рукой, озираясь по сторонам, чтобы совсем близко никого не было, делился с мамой самым сокровенным, о своей новой любви. Свадьбы тут частенько случались, если верить старожилам. Но это только у волшебников, и максимум до вечера.
Вот Павлик из второй палаты каждый день звонил Юре Гагарину. Они находили общий язык минут на пятнадцать, говорили о насекомых и фелиокве, потом очередь начинала гудеть, и Павлику приходилось прекращать разговор.
Дошла очередь до Ромео, который всегда занимал очередь через несколько человек от Бонапарта. Чтобы тот не слышал, как он общается с Жозефиной. Дабы не спалиться.
– Что? А ты меня любишь и ждёшь. А когда твой с Ватерлоо возвращается? А, не знаешь. Так может, я на днях заскочу? Что? Водки возьму, «Андроповку», хорошо. Как прискакал? Ты же… – В конце бросил трубку и гордо покинул коридор. Правда, успев вслух бросить:
– Сучка немытая.
Ромео местный долгожитель. Уверяет, что пока Бонапарт воюет, он занимается любовью с Жозефиной. И мы все охотно верим и киваем. Жалко, что ли.
Я уже знал, что телефон нерабочий, там даже кабеля нет, и никогда не было. Я учтиво пропускал вперёд всех, кто торопится.
Подошёл к телефону, снял трубку.
– Алло, это Бенедикт шестнадцатый? Когда вы наконец-то отдадите иконы, похищенные из храма Трёх Святителей в Воронеже во время второй мировой? – c надрывом закричал я в трубку, вытирая рукавом пот со лба.
Проходящий мимо главврач остановился, похлопал меня по плечу и, повернувшись к медбратику, тихонько произнёс:
– Мишенька, на сон грядущий дашь нашему Ван Гогу пару таблеточек валерьяночки. Разнервничался он что-то сегодня.
– Сделаю, Пал Палыч.
– А вы, батенька, хорошее дело задумали, хорошее, – бросил в мою сторону доктор, покидая коридор.
Не сразу я понял, причём тут Ван Гог. Оказывается, мой адвокат докторам наплёл, что у меня раздвоение личности: по чётным я Ван Гог, а по нечётным – Бобби Фишер. Адвоката я не видел ни разу и не знал, мне про него Мыкола Питерский поведал. Он же и сказал, что меня сюда заперли, чтобы избежать тюрьмы. Меня, мол, подставили, а деньги, пять лямов евро, стырили. Адвокат вот и занимается, чтобы всех вывести на чистую воду. А мне пока надо бы косить по полной.
– Да, и Янтарную комнату, которую прячете в подвалах храма Петра и Павла, тоже верните! Полный список я вам по телетайпу пришлю, – судорожно качая головой в разные стороны, настаивал я. – Что? Громче говорите, плохо слышно. Как не брали? Всё до последнего камешка вернёте, слышите…
Я второй день говорю с Папой Римским на тему икон и Янтарной комнаты. Наш главврач, будучи человеком верующим, с его слов, даже проникся ко мне и, видимо, сожалел, что телефон не настоящий.
Да, уточню, в двух палатах жили действительно «волшебники», а вот в нашей, тринадцатой, все, кто косил. Врачам требовалось время, чтобы вывести всех на чистую воду. Правда, я не мог понять, как ваще сюда попал и что здесь делаю.
При поступлении в палате меня приняли вполне хорошо. Местная элита успела уже всё пробить относительно меня. Зауважала. Им кто-то сказал, что я пять лимонов евро где-то заныкал и хорошим людям не отдаю.
Пришёл следователь, и меня вызвали к нему.
– Без протокола, – шёпотом начал следователь Кусков. – Мне тут сказали, что вы любите играть в шахматы и абсент, и я всё для вас принёс. Только расскажите, где деньги?
Я закатил глаза к тусклому потолку, высунул язык и замычал, изображая полное непонимание. Он сделал вид, что ничего не происходит, достал шахматы и стал расставлять фигуры. Мы начали игру. На восьмом ходу я получил мат.
Схватил жменю фигур с доски и, не раздумывая, проглотил их, запивая абсентом. Голова моя откинулась назад, и я почувствовал, как тепло разливается по телу.
На мгновение наступила тишина. Я опустил голову и посмотрел на Кускова вопросительно-заискивающими глазами, так обычно делает Папа Римский, ожидающий пожертвования перед окончанием аудиенции.
Надо сразу сказать, что шахматы, небольшие, походные, переварились, ну или…
Следователь Кусков озадачился. Стал прощаться. Но сказал, что ещё зайдёт.
Я вернулся в палату. Элита из соседних палат подкатила ко мне с презентом в виде армянского коньяка и изъявила желание узнать, куда я дел отрезанное ухо.
Такой вопрос вверг меня в кратковременное замешательство. Но я пообещал на него ответить в ближайшую пятилетку, коммунисты поверили, остальные пошли смотреть телевизор.
Задумался на тему, как вести себя дальше со следователем Кусковым. Если пить абсент, то ещё ладно, а вот жрать шахматы – желудок так долго не протянет.
От размышлений меня отвлёк шум.
По коридору двигалась целая колонна, возглавляемая нашим главврачом Шляпочниковым в маске волка, за ним шли семеро козлят. Козлята настоящие. Доктор держал в руках горн и выдувал на гора «И уносит меня…». Семеро же что-то болтали на своём. Бодхидхарма отказался переводить. Сказал, что это очень пошло.
Процессия, не спеша, покинула коридор отделения и выдвинулась во двор, к палисаднику, где только что установили и нарядили ёлку. Ради приличия пришлось поинтересоваться у старожилов, как часто такие демонстрации тут происходят.