Сергей Кулагин – Хроники мёртвых городов – 4. Реквием. Сборник рассказов (страница 22)
– Вот дурень! – Маркел повёл плечами, освобождаясь. Тимошка только тут заметил в его левой руке добрый шмат сала и сулею на ременной перевязи через плечо. Стыдливо заулыбался, повернулся к часовне, открыл рот, собираясь крикнуть «Эй, Микола! Иди водку кушать!» – довольный охотник уже показался на пороге.
Клок тьмы мелькнул пообочь, из воротного проёма кремля, а, может, из мрака, текущего от недалёкой церковной стены… Слова застряли в горле, едва Тимошка разглядел лицо самоеда: выпученные в страхе глаза не мигая смотрели за спину, на Маркела. Завизжав, Тимошка в три прыжка влетел в часовню, оттолкнув самоеда. Навалился на дверь, дрожа всем телом.
То, что осталось снаружи, с тихим шуршанием обволокло распростёртого на земле стрельца. Через краткий миг на этом месте осталась лишь жирная чёрная лужа. Ещё через минуту не осталось ничего.
* * *
…До утра они попеременно держали дверь и молились. Но, может, это было и не следующее утро, а какое-то ещё? Донельзя испуганный, Тимошка перестал соображать – лишь бормотал «Отче наш», перебивал, сбиваясь с шёпота на вскрики, причитания Миколы. Когда кто затих без памяти, сказать не могли.
Очнулись от недалёкого крика-зова.
– Борони Бог! – со слезами облегченья в голосе самоед на четвереньках переполз через Тимошку. На диво осмелев, охотник распахнул дверь.
Солнце стояло высоко. Обе реки – широкий Таз и узкая Мангазейка – до странности походили на сказочные молочные реки, так осветлела вода, не тревожимая ветром. Красные прутья тальника на берегу – как вышивка рушника; подале, на востоке молодо и нежно зеленела хвоя лиственниц, а к северу будто на подносе раскинулось весеннее разноцветье тундр. И только тёмная безжизненность брошенного города казалась пятном грязи на праздничном столе.
Зов раздался снова, ближе.
Кое-как Тимоха вывалился из часовни. Плюхнулся рядом с сидящим на земле Миколой. Сидели прямо на земле, раскинув босые ноги. Куда делась обувка, унты и сапоги, они не помнили. Да разве это важно, когда такое тепло, такой покой вокруг! Тупо смотрели перед собой, по-детски радуясь тому, кто защитит, позаботится, всё объяснит.
Он пришёл.
Вряд ли Тимошка когда-нибудь смог бы припомнить, кто им явился. Мальчик? Старик? Русский? Самоед? На каком языке говорил? Что сказал-то?!
Долгое время спустя, очнувшись, Микола-Дюдауль непонятно лопотал про злых Нгылеко – собачьих духов, дичающих в брошенном жилье. И сам Тимошка, как отпустило, вспомнил бабкины сказки про домовых, кои зверели без человечьего тепла. А тут целый город, некогда из лютой корысти выросший! Чем кормиться бесам, как не злобой людской, да кровью живой?! И только праведник, через ту самую корысть убиенный, поможет, спасёт…
Едва лишь словом перекинулись, разошлись. Тимошка повернул обратно. Босиком пошёл. В Троицкий монастырь, что на реке Турухан.
Литературное сообщество «Леди, Заяц & К»
Анна Георгиева МЁРТВЫЙ ГОРОД ДЕТСТВА
В очереди к психиатру сидел пожилой мужчина. Когда его вызвали, он беспомощно оглянулся на товарищей по несчастью, словно ища поддержки. Но очередь сурово молчала, и он, как в прорубь, шагнул в дверь кабинета.
– Григорий, вы говорите, припадки у вас участились? – участливо поинтересовался психиатр.
– Ну, да. До пенсии как-то не до припадков было, – невесело усмехнулся пациент.
– Так. Сдадите анализы, попьёте таблеточек, можем в дневной стационар оформиться, – с наигранным оптимизмом зарядил заученную тираду эскулап.
– Понятно, – угрюмо проворчал Григорий. – А если по-человечески без стационара? Понимаете, доктор, перед каждым припадком мне кажется, что я семилетний ребёнок, который чего-то очень боится.
– А вы, Григорий, прямо профессор! Так, с ходу корень проблемы нашли. Возможно, у вас, действительно, травма детства. Так сказать, незакрытый гештальт. Но таблеточки и обследование я вам всё-таки назначу. Если лишние деньги есть, сходите к гипнотизёрам… Шутка, – психиатр закончил свою тираду с самым серьёзным лицом. Было видно, что он отработал положенное по полису ОМС время, выполнил по алгоритму свою задачу и готов принимать следующего.
Однако мысль о гештальте, родившаяся случайно, зафиксировалась для Григория заманчивым маячком. Он и сам после очередного тяжкого припадка пытался воспроизвести предшествующие видения и зачастую задерживался на образе испуганного, подстриженного под полубокс семилетнего чумазого мальчугана, на побледневшем личике которого выделяются преувеличенно большие глаза-плошки.
Григорию было за семьдесят. Выросли не только дети, но и внуки. Так получилось, что по классическому предлогу три десятка лет назад утекла в свободное плавание жена. Новой как-то не случилось, и мужчина на пенсии оказался предоставлен самому себе. Григорий придирчиво оглядел в зеркале своё отражение: мешки проблем под глазами, причёска – озеро в лесу… Он решительно отложил в сторону основную часть своих таблеток и пошёл покупать билет «на самолёт с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле лишь тень!»
Через неделю Григорий приземлился в аэропорту Квадратово огромного города Хвоёвска, что за Рифейскими горами. Был конец августа. Малая родина встретила Григория низким свинцовым небом, грозящим опрокинуться ливнем, но внезапно сквозь узкий просвет среди туч острым рыжим клинком пробилось солнце. Путь мужчины лежал в Замышуйск – городок детства, где он не был много десятков лет. Так получилось, что ездить было не к кому, да и работа не оставляла свободного времени. Замышуйск – маленький городок, притулившийся на реке Нижняя МышА, из бывших «почтовых ящиков». Там прошли детские годы Григория, хотя раннее детство, которое он помнил совсем смутно, прошло в местах ещё более секретных. Отец Григория, кадровый офицер, после войны был направлен туда Родиной. Там в мирном 1952 году и родился Гриша…
Детство он помнил смутно, словно в какой-то пелене. Покладистая память стёрла тревожное, страшное. Помнилось, что отца в 1959 спешно перевели из «Лесхоза» в Замышуйске (тогда он был Хвоёвск с номером), а ещё через пять лет отец дослужился до перевода в центральную Россию. Воспоминания накатывали волнами, «с тяжким грохотом подходя к изголовью». Но, как ни странно, в дороге физическое состояние пожилого мужчины даже улучшилось. Словно боевой азарт заставлял быстрее бежать кровь по жилам, предчувствия припадка не было и в помине.
Григорий разузнал, что в Замышуйск без пропуска и связей его не пустят, а вот старый, заброшенный, окончательно умерший в 2002 году «51 квартал» давно за ненадобностью не был в запретной зоне.
Военный городок являлся одной из центральных баз хранения ядерных боеприпасов 12-го Главного управления Министерства обороны СССР (объект «С»). Закладка боеприпасов на хранение началась в 1954 году. Толщина железобетонных стен складов доходила до четырёх метров и более, эти стены могли выдержать ненаправленный ядерный взрыв. До конца 80-х годов ХХ века въезд туда осуществлялся строго по пропускам. После развала СССР всё постепенно превратилось в руины, которые окутывала звенящая таёжная тишина…
Доехав до Замышуйска, Григорий стал щедро предлагать любые деньги стоявшим у проходной в город таксистам, чтобы отвезли его до места. Но те отводили глаза и упорно отказывались ехать. Наконец, один из них снизошёл до разговора с Григорием:
– Нехорошо там, дорогой. Не езди.
– А что там? Что нехорошо? – заволновался Григорий.
– Тревожно. Люди пропадают. Видят там всякое, – уклончиво ответил таксист.
– Мил человек, надо мне туда. Хоть сколько-то в ту сторону отвези, – проявил настойчивость Григорий.
– Я тебя на переезде высажу, дальше не поеду. Если уж так приспичило тебе, по тропе сам дойдёшь. Там, говорят, даже четыре аборигена оставались, то ли живы, то ли нет, – невесело усмехнулся таксист.
Поехали через Нижнюю МышУ. В памяти Григория узкие улочки городка играли на струнах смутной ностальгии. Дорога постепенно перешла в грунтовую, её пыльное тело плотно с обеих сторон обнимала величественная тайга. Август благодатное время для этого края – грибы, кедровые шишки, брусника, но машин с запасливыми горожанами не было. А вскоре и таксист покинул Григория, в итоге за дополнительную сумму оставив свой номер телефона…
Страшно ли было Григорию оставаться на краю дороги, неподалёку от неверной таёжной тропинки одному? Наверно, как у всякого человека, коготок тревоги царапнул сердце. Но лишь на пару минут. Во-первых, он и так был один на белом свете, волноваться за него было некому. А, во-вторых, тело его, склонное в последнее время к судорожной готовности, вдруг ощутило прилив небывалой энергии, сил, азарта, молодости. Набрав полную грудь таёжного воздуха, Григорий зычно прокричал:
– Э-ге-гей! Я иду к тебе, городок детства!
– Ства! Ства! Ства! – ответило гулкое эхо…
Грунтовка быстро сузилась до тропы. Остовы мощных надземных объектов оповещали о правильном направлении. Примерно через час пути вдали показались странные, покатые, покрытые мхом бункеры; двухэтажные полуразрушенные «дома-сталинки» с пустыми глазницами окон; страшная развалившаяся общественная баня с печной трубой, устремлённой в небо, служила своеобразным маяком в таёжном море.