Сергей Кубрин – Виноватых бьют (страница 38)

– Счастливо, мальчики, – махнула и скрылась, как не бывало.

Не мальчики, а дурачки. Стояли – стояли. Потом отпустило, вздохнули и пошли. Никто не признался, что у них ещё не было. Но сейчас – тогда, в ту вот секунду, – они вдруг поняли, как устроена жизнь. Служба не сделает тебя мужчиной, а женщина – да.

«Ружьё – как родную женщину, – вспоминали слова капитана, – как родную надо любить».

Сутулый от ветра, большой от счастья, Дрындин шёл впереди Ципруша. Ему сейчас не хотелось, чтобы кто-то видел, как он лыбится по-дурацки. Ципруш плёлся сзади и тоже не хотел.

– А ты как думаешь, – спросил Ципруш, – дала бы?

– Дала бы, – не раздумывал Дрындин.

– Надо было всё-таки… – не договорил, не успел, опомнился.

Они стояли у входа. Не хотели внутрь. Там – всё по-старому, и этому старому нет дела до них, новых.

Первым зашёл Ципруш. Дрындин зашёл вторым. Смотрели долго, вышли быстро.

Мамонов лежал на животе, поджав ноги. Лужа крови синела под натиском дохлого света. Ни водки не было, ни ружья, ни Саши. Сержант некрасиво тянулся к двери, и пахло чем-то, не пойми чем.

Вещественные доказательства

Один из бывших подопечных прислал сообщение.

«С Новым годом. Тебе – удачи скорой, мне – фарту воровского».

Его сложно считать «подопечным». Я в сыновья гожусь ему. Он по тюрьмам полжизни (больше).

– Сукой буду, – говорил мне когда-то, – я столько всего видел, но ты, Серёга, единственный нормальный мент.

После праздников у него суд. При встрече сказал: это последний заплыв будет. Там и сдохнет.

Когда я только начинал, мне объяснили: главное, чтобы тебя потом уважали не только потерпевшие, но и обвиняемые.

Меня многие хотят «убрать», а другие – не хотят. Я расследую дела, которые не имеют резонанса для всей России (и слава богу), но те, что влияют на обстановку в городе и районе.

Хотел написать рассказ про «последний заплыв», но подожду пока. Может, выдержит, и выйдет ещё, и поздравит меня с каким-нибудь новым, 2026-м.

Раньше спрашивали, раскрыл ли я дело, теперь – написал ли новую книжку?

Даже не знаю, на какой из вопросов легче ответить.

Иду домой. Ключи достал. Читаю объявление.

«Уважаемые жильцы. Соблюдайте порядок. Избавимся от мусора вместе!».

Закрылся, короче. Мало ли что.

Вообще я привык уже ночевать в отделе. Помню первое дежурство: не спал – ждал очередного происшествия. Теперь не сплю, потому что не могу. Только смотрю на старую раскладушку (одна на всех) и помню: кажется, летом 2017-го завелись в ней клопы.

«Это не клопы, – сказал один старый следователь, – это нервы твои».

Не сплю, короче. Не могу.

Хуже всего – просыпаться. В армейских нарядах спали по четыре часа. Отрубался без единого скрипа с десяти до двух, потом будил дневальный (за такой подъём хотелось набить морду). Я шёл по январскому плацу Краснодарского училища (молодой, бритый, некрасивый), считал дни и думал: не повторится, никогда, ни за что.

Повторилось. Хули делать. Сам виноват.

Академия в Нижнем Новгороде. Щёлковский хутор, опять зима. По-прежнему молодой, не самый красивый: бушлат велик, шапка сползает. Одна кокарда блестит, и звёзды переливаются в небе (холодно будет). Шесть баков с картошкой, хлеб какой-то: разгрузить, почистить, убрать.

Ночь всегда проходит быстро. Бежит, как с места преступления. Хрен догонишь.

За окном салют. День города. Фонтан открыли. Никто не спит. И я не собираюсь.

Даст бог, ничего не случится. Спущусь через час-другой в дежурку, потрещу с оперативником, дам прикурить участковому, услышу вопли пьяных нарушителей, чайник поставлю, кофе налью.

Уснуть бы, да не могу. Разучился.

Только ночь бежит, вину обгоняет.

Всё в порядке. Никто не виноват. Виноватых – бьют. Так меня учили (капитан Севтинов, лейтенант Пацура, старший сержант Горбенко). Я хорошо учился: отличник боевой подготовки. Но всё равно не понял, за что и почему.

Никто не виноват. Только ты сам. Но за это прощают. Будут бить – кинусь в драку. Утром всё равно заживёт.

Когда меня читают сотрудники полиции, они узнают в моих персонажах друг друга. «Это про тебя, такой же ленивый». «А про меня там есть?» «Напиши нормально, чтобы всё чётко было».

Это очень весело.

Один признался, чистосердечно. Говорит, прочитал три страницы и стал играть в телефон.

Так-то лучше.

Спросил у начальника, можно ли прийти на работу в цветных носках.

Теперь дежурю в субботу.

Нельзя, короче.

Допрашиваю женщину в качестве свидетеля. Спрашивает:

– А среди следователей есть писатели? Детективные истории, все дела…

– Есть, наверное, – отвечаю, – заняться им больше нечем, этим следователям.

Смеётся. Смеюсь.

Капитан Калмыков поручил мне однажды делать боевой листок.

Я сказал, что не умею рисовать. «Никто не умеет», – ответил ротный, и выдал рулон бумаги и набор цветных карандашей.

Каждую субботу после ПХД я сгорал от стыда, между синим и зелёным выбирал чёрный. Спустя полгода получил младшего сержанта. Калмыков признался: руки у тебя кривые, зато голова на плечах. Служи на здоровье.

…Приехал как-то в Краснодар. Стоял напротив училища, видел капитана (уже майора). Он шёл и говорил сам с собой. Хотел подойти, спросить. Не решился.

Иногда смотрю на себя – того, другого – и думаю: всё-таки сволочь ты, Серёжа. Стал сержантом за боевой листок – а другие землю рыли, и ничего.

Звонит начальник.

– Я тут прочитал в новостях, ты Букеровскую премию[1] получил?

Смеёмся.

– Дело когда закончишь?

Всю ночь выезжал на происшествия. Приехал к одной женщине, которая чуть не стала жертвой мошенников.

– Ой, спасибо вам, – говорит, – чай или кофе?

– Да нет, – отвечаю, а сам бы не отказался.

– Ну, тогда водки?

Молчу.

Потом пьянющий мужик пытался убедить меня в несовершенстве мира.

Молчал, держался.

В четыре утра захожу в квартиру к пенсионерке. Рано встают пенсионеры, ищут внимания.