Сергей Кубрин – Между синим и зеленым (страница 29)

– Ну, папа. Ну, я тихо буду.

– Гриша, – сдается Гнусов, – хочешь, мы в стрелялку поиграем?

– Папа не разрешает играть.

– А мы не скажем.

Я поднимаю большой палец – красавчик. Гриша, раскинув руки, не знает, что выбрать. На меня посмотрит, на Гнусова.

– Ладно, поиграй, – говорю, – я туда-обратно.

И, кажется, победа за мной.

Отдел живет своей жизнью. Из камеры временного содержания привычно доносятся кряканья задержанных с воплями: «Отпусти – умираю», в оружейке сдают патроны дежурные пепеэсники, у входа толпятся нескончаемые пострадавшие, и таким плотным кажется шум, таким густым бьющий отовсюду свет, что представляю, как в этом свете растворяется мой отец, как хорошо ему стало теперь.

Захожу в дежурную часть. Сплошная полицейская суматоха. Вот следователь кружит у стола и уже наводит какие-то справки, звонит кому-то из своих, выясняет: «А помнишь, в седьмом году», «А как звали того, ну, ты понял – с ушами», «А скинь-ка номерок, пробью через оперов». Рядом эксперт с чемоданом: теребит бутыльки, пакует пленки, проверяет объектив камеры. А следак уже мысленно заполняет протокол: «Поверхность кухонного стола обрабатывалась дактопорошком светлого цвета, в результате чего обнаружены следы рук».

При чем тут кухонный стол, при чем тут руки, никуда еще не поехали. Но стол и кухня, руки (сынок, помой руки, садись за стол) и фоновый свет, рвущийся сквозь потолок, забирают в детство.

– Есть курить?

Неспешно достанешь пачку, протянешь сигарету водиле ГНР-ки, подумаешь: надо, надо бросить, и не закуришь сам, а только скажешь: «Едем? Нет?», потому что нужно покурить, оттого тянет в улицу и просто тянет, словно ты сам отборный табак, и кто-то невидимый выкуривает тебя в свободу.

– А, ну наконец-то. Мы тебя тут…

И каждый смотрит на меня: и следак, и эксперт, и даже водитель, награжденный за ожидание сигаретой, смотрит.

– Едем, конечно. Вы там осторожней. Я-то вас знаю. Ты-то знаешь, – повторяю и, усмехаясь, спрашиваю: – Адрес какой?

Дежурный скоро ответит, заглянув под корку КУСПа.

На улице хорошо. Слышен запах проступающего вечера, легкая гарь с ноткой пресной воды, проблески сухой осенней настойки, все рядом – бери. Вот оно, что искал. Обязательно хватанул бы самую крохотку такого полета, но дежурная «газель» уже заурчала, и вроде как неудобно – в самом деле – стоять и что-то там ловить, когда следственная группа ждет одного тебя. Даже закурить не рискую.

Уже в машине чиркаю, затягиваюсь глубоко, пускаю тугую волну. Эксперт закашлял, но промолчал. Оперу можно все – такой неформальный закон. И следователь тоже стал курить, не отступая. Тот курит без удовольствия, курит часто, не замечая, как расстается с одной и находит другую. Я же – вдумчиво и с толком, до самого фильтра и дальше, чтобы защемило под лопаткой через несколько минут после прописного кайфа.

Дороги почему-то спят. Проскальзывают иногда случайные легковушки, сбавляющие скорость перед нашим патрулем. Реже мчатся мигалки «скорой». В бульканье неотложной сирены считываешь желание спасти мир.

Я прошу кого-то – ну, кто якобы наблюдает за нами (либо спрятавшись в тишине, либо укутавшись в плотном ночном покрывале), чтобы ребенок нашелся. Может быть, ложный вызов. Нельзя же так, в самом деле. Какой по счету? Седьмой? Восьмой?

Салон «газели» все клубится оборотами свежего дыма. Щурю глаза и верю почти, что плыву по облакам. Сверху смотрю, как табачит следак, как светится вечно довольный эксперт, как напевает «Эх, дороги» ни в чем не виновный водитель. На плечах каждого заслуженным золотым блеском сияют офицерские звезды, сияют до придуманной ломоты зрачка.

С высоты, на которую поднялся, можно рухнуть, подумай только, и размочиться в грязевые брызги, которые летят без стыда с колес дежурки. Держусь изо всех сил, дым клубится, я лечу. Сверху вижу весь район, свой родной «Первомай». Расставлю руки – обхвачу, накрою телом, спасая от любви. Каждый переулок люблю и подворотню, от коротеньких тупиковых улиц до всех трех проспектов, каждый чулан заброшенной постройки и подвал плесневеющих многоэтажек.

От любви, что ли, так сильно закололо до неприличного стона в груди, щелкнуло у самого затылка. Жулики, думаю. Вот Паша Самокат вышел со строгого режима, а это Черпак, бродящий по району на подписке. Где-то в стенах следственного изолятора еще дремлет цыган Юкин, царапая на стене зачетное «чмо», обращенное в мой адрес, по крупицам нарабатывая авторитет среди бывалых зонщиков. Так щемит, так дрожит в коликах, будто все районное жулье выбралось на свободу и вцепилось в грудь, прогрызло шерстяную куртку и форменную рубашку, сквозь шевроны и нагрудный знак, к самому доброму, может быть, полицейскому сердцу.

Что-то ударило, толкнуло. «Газель» зашла на поворот, облака загустели до той невозможной силы, что растворились вовсе. Сердце не выдержало, и все пропало. В беспамятстве ударился о спинку сиденья.

Бубним о чем-то своем и далеком. А я думаю, вспомнит ли кто обо мне через несколько лет. Кто-то скажет, был такой оперативник, нормальный мужик. Другой, может, вспомнит, как вышел на «олимпийскую» группировку. А остальные – что? Ну, был и был. Майор, вроде. С залысиной, подтянутый, кропал свои делишки.

Забудется. Пройдется. Вот и об отце забудут.

Я все кручу и накручиваю, и хочется верить, что, может, перед смертью, незадолго хотя бы, отец думал обо мне. Не важно, что думал. Пусть даже проклинал, утопая в старых обидах, бился в молчаливой ненависти из-за брошенных когда-то «ты мне больше не отец». Главное, чтобы думал. В тот самый момент, когда накрыло и придавило тугой удушающей пеленой, пусть бы он подумал обо мне.

Я бы смог тогда простить.

Папа, прости меня. Я же помню, как мы ездили на рыбалку, как червяков копали. Я червей боялся, потому бросал в озеро хлеб. А еще помню, как потерялись в лесу, и ты говорил, что знаешь дорогу. Дорогу ты не знал, но все равно шли. Сквозь лес и посадки, через тропы, утоптанные зверьем, овраги, забитые сухими ветками. Смеркалось, но вышли, и я тебе верил.

Папа, я верю тебе. Пожалуйста, будь счастлив.

Замочил дождь. Зашумела прилегающая к дороге стена леса. Заухал кто-то, замычал, и стало темно, будто наступила ночь. Фонари молчат. Сутулые отражатели, согнутые обесточенным параличом, провожают следственную группу и думают сквозь сон: что вы тут забыли, ребята.

Говорим о ненужном – о предстоящей работе. Могли бы и молчать. Но каждый все равно знает, что сейчас придется работать. Следователь помнит о протоколе осмотра, о каждой детали участка происшествия, вещдоках, неотложных мероприятиях. Эксперт считает, сколько следов рук нужно изъять, чтобы не сбить показатели отдела: кто-то решил, что количество важнее качества. Скорее всего, удастся найти потожир и провести «биологию»: раскрываемость по биологии тянет на две «палки», а если стрельнет все и сразу, то, может, получит он должность старшего к следующей весне.

Набираю номер матери. Не отвечает. Я пишу: «Мама, как дела?» И снова молчит. Не случилось ли чего. Вдруг расстроилась так, что сама не выдержала. А ведь расстроилась, потому что любила и простила давно. Не смогла лишь оформить это прощение в реальную прежнюю семью. Мама, ответь. Не хватало еще с тобой расстаться – сейчас, когда нужна Грише, мне нужна.

Звоню и звоню. Тишина.

Эксперт гонит шутки. Следак ржет, угоревший весельем. Бесстыдно гогочет водитель, и кажется, все пространство, от крайней точки неба, уловимой глазом, до черной трещины, прожженной в земле, наполнено смехом. А я вырван из этого праздника и плакать готов, потому что умею плакать.

Наконец отвечает.

– Мама, – кричу, – мама, – и крик мой убивает всеобщую радость.

– Да-да, – шепчет, – да.

Я не знаю, что сказать. Мне нужно было только услышать живое «да».

– Мама, все нормально?

– Все нормально, еду.

И плачет. И я готов.

Слова размываются, дрожат. «Ее-е-ду», «д-дд-даа…» По стеклам сползает дождь, струйки тянутся и рвутся.

Нас разделяет грязевая трясина, неезженая борозда с едва заметным протектором по краю, череда сопутствующих ямок с дохнущим чертополохом в глубине и, может, целая непроходимая вечность с ухабистыми кочками.

От голоса матери всегда становится легче. Все хорошо.

Женщина схватилась за край стола, узнав, что это седьмой случай за последние две недели. Она успокоилась, когда я наврал, что все дети найдены.

– И вашего найдем. Не переживайте.

Предложила чай. Мы отказались, хотя так запахло имбирем, что зря, наверное, сказали «спасибо, не стоит».

– Ваши уже приезжали. Быстро уехали.

– Ну и хорошо. Это важняки. Мы без них разберемся.

Эксперт работал с камерой и просил, чтобы все вышли из комнаты.

– Я попылю тут, потом уберете.

– Конечно-конечно, – ответила женщина, глядя на густой дактопорошок, заполняющий все пространство.

– Ты что тут пытаешься найти? – влез следак. – Изымай зубную щетку, назначим биологию. Была же у ребенка зубная щетка?

– Была? – ответила мать. – Почему была? Есть. Зубная щетка.

Растерянная, понеслась она в ванную. Досадно я махнул рукой.

– Ну, что ты какой резкий. Надо же постепенно, не руби.

– Времени нет.

На месте происшествия главный – следователь. Ходит важный, дает указания. Молодой совсем парниша. И только раскрыл рот, заметив, что стою без дела, как я поднял ладонь. Не учи, товарищ. Разберусь без тебя.