Сергей Кубрин – Между синим и зеленым (страница 31)

– Мать просто уехала к тетке. Гришку не с кем оставить.

– А… ну да. Как ты вообще? Привык?

Киваю и думаю, пора сменить разговор. Но следаку дай только волю закидать вопросами.

– Нормально справляешься? Я понятия не имею, что бы делал на твоем месте. Маленький ребенок, такая ответственность. Ну как, нормально?

– Не сомневайся. Лучше, чем думаешь.

– Красава тогда. А она чего? Ничего?

Слава богу, раздался приемник рации, и дежурный кинул новый адрес.

– Земля. Земля-пятнадцать. Прием.

– Земля-пятнадцать. Слушаю.

– Квартирная кража. Ущерб значительный. Как принял?

– Принял, квартирная кража.

– Конец связи.

Этого не хватало. Я предлагаю заехать на базу, но упертый следак гонит водилу на место.

– Слушай, у меня там ребенок… один.

– Он же с Гнусовым.

– Давай на базу. Гнусов на кражу поедет. Я детьми заниматься буду.

– Потеряшками?

– И потеряшками тоже.

Следак сдался, поехали в отдел.

…Темнело. Ночь смотрела на меня своими черными глубокими глазами. Смотрела свысока, плевалась мелким дождем, бурела холодом. Я смотрел на ночь и уверял: мы наравне. Тронь густую смоляную вечность, прижмись к ней телом. Как хорошо, ей-богу.

Возле отдела пусто, иду по влажной брусчатке, и лишь вдали светится окно.

Нужно покормить Гришу. Сейчас мы поужинаем, я уложу его и займусь работой. А завтра пойдем гулять. Завтра – отсыпной день, и я полностью посвящу его сыну.

Прохожу мимо дежурки и слышу:

– Подожди, там приехали…

– Кто?

– Ну, эти… – теряется дежурный. – Они вроде к тебе. Их Гнусов встречал. Я ему сразу позвонил, сказал, как пришли. Думаешь, докладывать начальнику?

– Кто приехал-то?

Дежурный машет руками и, кажется, разучился говорить. Так и эдак, неужели не понимаешь?

Поднимаюсь по лестнице. Толпятся опера. «Слушай, по твою душу тут».

Смотрю, возле кабинета Оксана. Слава богу, приехала. Я и забыл предупредить, что сегодня ничего не получится.

Оксан, говорю, езжай домой. Созвонимся, обещаю. Она почему-то испугана: бледная, молчаливая.

– Твой друг, он сказал, чтобы я уезжала.

– Еще чего?

Жмет плечами, откуда ей знать, в самом деле.

Вхожу в кабинет. Гриша бежит, расставив руки. Мальчик мой.

– Папа!

Гнусова нет, а за столом мужик в гражданском костюме. Пиджачок с лампасами, брюки с отглаженными стрелками. Где-то видел его, никак не вспомню. Здороваюсь. Костюм нехотя приподнимается, жмет руку.

Сует удостоверение, и пол становится мягким-мягким.

– Управление собственной безопасности. Сергей Александрович, давайте проедем с нами.

7

Пока ехали в управу, думал об отце.

Сколько лет прошло.

Отец сказал, что я уже взрослый. Должен понять.

Веселился костер. Сухое беззаботное лето. В жару огонь – страшное дело, тогда у соседей случился пожар, и тема костра во дворе стала закрытой.

Но в тот вечер отец сам позвал меня жарить картошку.

– Только матери не говори, – предупредил.

Я кивнул. Можешь на меня рассчитывать, папа.

Костер пригревал. Разлеглись на траве, ноги вытянули. Соловьиная свиристель, прерывистый кукушкин ответ.

– Считай за кукушкой. Раз ку-ку, два ку-ку…

Сколько-то мы насчитали, и отец спросил:

– Если вдруг уеду, будешь по мне скучать?

Опять кивнул. Такая была установка: когда отец говорит, я должен молчать. А он говорил и говорил.

– Ты уже взрослый, – повторил и посмотрел внимательно, прищурив глаза. Убедившись, что действительно взрослый и все понимаю, по крайней мере, так мне казалось, он продолжил: – Ты уже взрослый и должен понять, что иногда родители не могут жить вместе.

Отец ковырялся в углях, ворочал картошку и что-то пил. Я, скорее всего, понимал, о чем он говорит, но боялся спросить.

– Так вот, если мне придется уехать, ты, пожалуйста, не думай, что я тебя разлюбил. И никогда не слушай маму. Они такие – мамы, иногда ошибаются и говорят неправду.

Он все-таки говорил не столько с сыном, сколько с ребенком. Если бы впрямь считал меня взрослым, заявил бы сразу:

«Я ухожу от вас, потому что, потому…»

Мог бы сказать, что встретил другую женщину (я уже понимал), или разлюбил маму, или не знает, как дальше жить… Да что угодно, поэтому я не стал молчать и, нарушив отцовский закон, сказал:

– Папа, а скоро мы будем есть?

Это единственное, что мог сказать. Отец растерянно зашуршал в пепелище. Да, конечно, самое время.

Ели молча. Я долго стягивал горячую мундирную кожицу, солил картофельное тельце, пережевывал до влажного тепла на языке. Отец тоже не говорил. Кусал почти целиком и все пил: разом, с предшествующим выдохом.

Наконец, когда есть перестали, отец продолжил:

– Ты всегда сможешь приезжать в гости. Тебе понравится у нас.

У кого это «у нас». Я представил новую отцовскую семью, почему-то страшную женщину в платке и длинной юбке, кучу маленьких детей, требующих от папы невозможного: папа, на ручки, папа, купи, папа, поиграй, папа, папа, папа…

Снова ожила кукушка, и мы стали считать.