Сергей Кубрин – Между синим и зеленым (страница 28)

Гриша смотрит на меня, ждет разрешения. Я киваю, и вот уже сын пристроился рядом с Гнусовым за столом. Тот греет чайник, раскидывает пакетики. Тебе с лимоном или клубникой? «Клубникой», – отвечает сын. Губа не дура.

Так-то нормально, пусть возятся друг с другом. Я хоть работой займусь.

Но стоит мне сесть за компьютер, понимаю, что работать все-таки не получится. Не потому, что нельзя, отставить суеверия. Не могу работать. В глазах – отец, каким помню. Вот он в костюме Деда Мороза. Я маленький совсем, кружусь и жду подарка. Отец просит, чтобы я прочитал стихотворение. Вся эта детская бодяга, далекая, едва различимая, но прочная какая. Помню до сих пор.

Обычное дело, стоит умереть человеку, и все плохое забывается. Мелькнет светлячком в памяти неладное и сразу же растворится, словно комета, которую никогда уже не увидим. Может, и была комета в тот вечер, может, и плохое когда-то было. Но все прошло, и Бог бы с ним.

Я даже представляю, как встану сейчас и побегу вслед за матерью. Хватану Гришу, и все вместе мы поедем хрен знает куда (где он там жил), чтобы в последний раз глянуть на отца, и уже без страха – все равно мертвый, бросить землю в пропасть и подумать о чем-то своем, не озвучив. И тогда, быть может, все изменится. Тогда, наверное, я прощу отца, сам стану хорошим отцом и начну жить по-другому.

Папа, папа, прости меня.

– Папа-папа, – зовет меня Гриша, – ты будешь чай?

– Нет, сынушка, не буду.

Гнусов молча разливает кипяток. Он хмыкнул, видимо, над этим, не свойственным мне, «сынушка» и сказал:

– Гриша, осторожно, горячо.

Скорее всего, из Гнусова получится хороший отец. Сидит весь такой правильный, что-то расспрашивает, а Гриша отвечает.

Плюхаюсь на диван так, что визгливо скрипит пружина. Паршиво, словно малолетняя девка, измученная первой любовью, секретом физической близости и прочим, что делает человека живым.

Кто-то дергает за ручку – никак. Еще раз, и почти с корнем, рывком до нужного хруста (переломать бы руки). Дверь нараспашку.

– Мужики… вы че тут… у нас тут… – и в многоточиях столько правды, что я жму зубы, Гнус растерянно лупится на остряка, а Гриша хохочет.

Отчего злюсь, чему удивлен больше: внезапному оперскому подгону или Гришиной осведомленности о не совсем привычных словах. Тут же думаю, разве дома я ругаюсь, неужели хоть раз ляпнул то, чем живу здесь. Ведь давал же установку фильтровать рабочий базар.

– Ох ты ж, е-мое. Это… я, вообще, извиняюсь, – суетится опер.

– Принято, – говорю, – чего ты?

– По вашей части, потеряшки тут, – сует бумаги. Гнусов кивает в мою сторону, и я получаю свежую информацию.

Гриша лезет в сейф с секреткой.

– Гриша, иди ко мне.

– Ну, пап.

– Иди, – повторяю.

Ему приходится меня слушать. Пока еще не понял, что слушать меня необязательно. Да что уж там – лучше вообще не слушать. Рано или поздно это время настанет. Гриша вырастет и скажет примерно то, что я говорил своему отцу. Скорее всего, я ничего не смогу сделать, потому что все будет правильно.

– Папа, а где преступники? – спрашивает Гриша, прижавшись так, словно вот-вот я начну рассказывать ему страшную сказку.

– Преступники в тюрьме.

– В тюрьме?

– В тюрьме, – подтверждаю, – а ты что, хочешь посмотреть преступников?

Гриша кивает часто-часто, в предвкушении от возможной встречи. Я знаю, открой дверь, пока ту не выбили с корнем, зайди в соседний кабинет (постучись только) – увидишь и преступников, и злодеев, от уличных фраерков-карманников до почетных разбойников, гиблых мокрушников, знатных королей.

– Покажу как-нибудь, честное слово.

– А когда? – не может успокоиться сын.

Надо работать. Надо заниматься ребенком. Надо матери позвонить. Но пока не время, ей тоже хочется побыть одной.

Как важно это ощущение – чувствовать только себя и ничего вокруг. Словно ты единственный в этой вселенной, ни звезд, ни созвездий, ни даже комет. Оставь суету, жизнь оставь – и не станет тебя. Но вот очнешься, поймешь, что рядом сидит сын, уткнувшись в твое крепкое отцовское плечо, на котором теплится большая (и тоже одинокая) майорская звезда, и все пройдет. И ты поймешь, что счастлив. Живи, пока живется.

Гриша молчит – понимает, что именно сейчас ему нужно помолчать. Гнусов дымит в окно. Из коридора слышны вечные шаги, служебные возгласы, гражданские вопли.

И больше ничего не нужно.

6

«Внимание! Следственно-оперативная группа, на выезд!» – ревут динамики.

«Повторяю. Следственно-оперативная группа, на выезд. В полном составе».

Ну, сейчас, думаю, еще третий. Сейчас дежурный даст команду в третий раз, и я обязательно поднимусь. Гриша лупится в потолок.

– Кто это говорит, папа? Что сейчас будет?

Где моя фуражка… Господи, что же делать с Гришей? Ага, фуражка на сейфе, где же быть ей.

– Гриша, подай-ка фуражку, – и сын послушно протягивает мне головной убор.

Еще же протоколы, надо распечатать протоколы, а пакеты для вещдоков, их, наверное, тоже…

В лучшие времена мог помочь Гнусов. Но сейчас он сидит, будто ничего не слышит.

В третий раз звонят на рабочий. Хватаю трубку. Провод спутался, приходится говорить согнувшись.

– Але, ну где ты! Ну, твою же мать, ну, все уже собрались.

– Чего там?

– Потеряшка. Опять ребенок. Мать вся в истерике. Вся управа сейчас пригонит.

– Сколько лет?

– Да какая разница! – шумит трубка.

– Эксперта вызвали?

– Да все уже здесь, говорю же. И следователь, и эксперт. Поехали!

– Пять минут, – отвечаю.

Время три часа. Все верно. Еще не было такого, чтобы район жил спокойно. Кто-нибудь обязательно проснется. Налакается местный забулдыга, очухается уставший на свободе жулик, захочет мокрухи бывалый лимонщик. Так и есть. Окружная шпана, думаю, специально выгадывает мои дежурные сутки, чтобы устроить либо воровскую вальпургиеву ночь с чередой разбойных нападений, либо дневные кровяные замесы с тяжкими телесными извращениями.

– Потеряшка, опять ребенок, – н е могу успокоиться. – Сколько можно? Это уже предел. Начальник меня убьет.

По-прежнему, уткнувшись в монитор, сидит равнодушный Гнусов. Щелкает семечки, а мне хочется подойти и щелкнуть ему в глаз. Гриша суетится по образу и подобию, хочет что-то спросить, но только наберет воздух, полный восторга (папа…), как я снова брошу невнятную похабщину. Прости меня, мальчик.

Шли сутки, и многое требовало прощения. Ладно, была бы ночь. Ночью все иначе: и жизнь создается, и пахнет жизнью. Я родился сотрудником. Был бы кем-нибудь другим, схожим с городским пижоном или на худой конец сотрудником кафедры тепловой обработки материалов (ведь работал же отец на факультете), может, не переживал бы так.

Дети…

Проверяю содержимое папки, трогаю кобуру (все на месте), с тоской смотрю на кабинет, на обшарпанные стены, полоток с разводами недавней протечки и думаю почему-то, что больше сюда не вернусь.

Но слышу знакомое «папа» и понимаю, обратной дороге – быть.

– Папа, а можно с тобой?

У Гриши до того большие глаза, скажи откровенное нет – утонешь во взгляде и будешь барахтаться до тех пор, пока не скажешь «ладно, поехали».

Но ехать со мной нельзя. Такой порядок. Никто не знает, что случится на месте происшествия, поэтому кручусь, как умею.

– А что тебе там делать, Гриш? Там неинтересно. Преступников нет. Скукотища.

– Ну, пожалуйста, – просит Гриша.

– Давай ты побудешь здесь, – смотрю на Гнуса (посидит ли), – а как приеду, покажу тебе настоящих злодеев. Договорились?