Сергей Красиков – Возле вождей (страница 65)
Эта басня родилась в связи со случайно услышанным диалогом на новогоднем банкете в «Метрополе» И. В. Сталина с поэтом-баснописцем С. В. Михалковым. Михалков тогда только что опубликовал в «Огоньке» басню «Винтик», написанную по поводу выступления И. В. Сталина на банкете в честь победителей, где Генсек сравнил людей с винтиками одного механизма.
Произнеся несколько тостов, Верховный начал куражиться и приказал пригласить к правительственному столу самого великого (руками указал какого) поэта. Сметливые службисты пригласили С. В. Михалкова
Михалков пожаловал и из собственных рук вождя получил фужер шампанского:
— Предлагаю выпить со мной за ваше последнее опубликованное произведение.
Последним опубликованным в «Огоньке» произведением Михалкова была басня «Винтик». И без того заикающийся Сергей Владимирович стал еще больше заикаться. В его руках началась настоящая буря в фужере.
— Б-б-благодарю, тттоварищ Сттталин! От души б-б-б-благодарю.
Сталин чокнулся с поэтом фужером, но шампанского даже не пригубил. С той поры резких басен с намеками Михалков старался не писать. Не пригубленный вождем бокал шампанского как у меня, так, полагаю, и у Сергея Владимировича стоит перед глазами зловещим символом напоминания о том, что потешаться над Львами и Маховиками и, Боже упаси, сердить их баснями ни в коем разе не безопасно.
Хрущев почему-то счел, скорее всего с чьей-то подачи, что «Расправа с Баснописцем» направлена против него, и для профилактики натравил на меня секретаря ЦК по идеологии Л. Ф. Ильичева. Ильичев слыл хитрым и коварным человеком. Он не сразу говорил, зачем и почему человека к себе вызвал, а как бы исподволь начинал его прощупывать.
— Как служится?
— Нормально.
— Звание не задерживают?.. — Знал, похоже, что присвоение очередного воинского звания задержали мне на два года.
— Начальству виднее, — отвечаю.
Подумал. Повертел в руках карандаш, пристально рассматривая его.
— А на настроении это отрицательно не сказывается?
— Не задумывался.
— Как же не задумывался, когда такую злободневную басню выдал?
Эх, Леонид Федорович, Леонид Федорович! Плохо же, однако, работают ваши референтики. Будь они посообразительнее, постарались бы, прежде чем вызывать на ковер, поднять жидкую по тем временам библиографию на начинающего литератора Сергея Красикова и убедились бы, что «Расправа с Баснописцем» опубликована за четыре года до развенчания писателей Хрущевым. И потому пришить вам мне идеологическую диверсию не удастся. Удостойтесь собеседованием и извиняйте.
— Басня писалась по другому случаю, — отвечаю. — К сегодняшним дням не имеет никакого отношения. Впервые была опубликована в газете «За коммунизм» Кормиловского района, Омской области в июне 1961 года.
— Вы могли бы показать мне эту газету?..
— Разумеется, надо только сделать соответствующий запрос в редакцию…
На том беседа и закончилась. Но Хрущев еще несколько дней при встрече со мной на дежурстве суровел лицом… Потом вроде бы пообмяк и впоследствии запамятовал, за что сердился.
И вдруг, спустя несколько лет, память его спружинила при следующих обстоятельствах. При очередном сопровождении его на прогулке по территории дачи я спросил:
— Никита Сергеевич, вы, помнится, давали указание Серову дорасследовать дело об убийстве Кирова. Не могли бы вы сказать, что нового прояснилось.
— Да, я давал указание, — полуутвердительно ответил Хрущев. — Кое-что прояснилось, но опубликовать этого нельзя. Можно будет лишь после нашей смерти. Сталин умел заметать следы. Он не только документов не оставлял, но и свидетелей. Наркомов внутренних дел Ягоды, Ежова — нет.
— Так все может кануть в Лету. Допустить этого нельзя. Вы столько знаете, Никита Сергеевич, того, что нам не известно. Пишите потихоньку, чтобы потом дети ли, внуки ли правду узнали и свои выводы сделали.
Хрущев резко повернулся всем корпусом:
— Согласен. Я буду диктовать, а вы пишите. Гонорар, как Семен Михайлович (имелся в виду Буденный), обещаю отдать вам до копейки, да еще и благодарность в книге выражу. Ну как, по рукам? — И глаза его озорно блеснули.
«Хитрит! — решил я. — Никто сейчас ему книги воспоминаний опубликовать не даст. Литзаписчиков же органы либо отведут, либо уничтожат. Дернул же меня лукавый с предложениями лезть».
А Хрущев наседал:
— Чего замолкли? Я человек слова. Выйду с просьбой в ЦК, и вас прикрепят литзаписчиком. Ну как, за дело?..
— Разрешите мне подумать, — осторожничал я.
— Чего тут думать. Работать надо.
— Не уверен я, что у меня хорошо получится, и смогу ли я оправдать ваше доверие. Сподручнее это сделать вашей внучке Юле или Раде Никитичне с Алексеем Ивановичем. Они признанные журналисты и всегда — под рукой.
— Нет! Все они ленивые.
— Так уж и все?
— Все.
После этого предложения пошло-поехало. Ни одного дежурства не проходило, чтобы Хрущев вновь и вновь не уговаривал меня быть его литзаписчиком.
— Человек вы смелый и, простите, изворотливый. Вон ведь как открутились от басни «Расправа с Баснописцем»: и написана она по другому случаю, и публиковалась раньше…
— Но это в самом деле так! — ответил я Хрущеву.
— Хорошо, пусть будет по-вашему. Но и здесь, может, придется…
— Что придется? Изворачиваться? — подхватил я незаконченную мысль Никиты Сергеевича.
— Не то я хотел сказать. Не так вы меня поняли…
— Правильно я вас понял, Никита Сергеевич, и никто сегодня быть вашим литзаписчиком не согласится из-за боязни не за себя даже, а за своих ближних. Нельзя родственников подставлять. Один у вас выход — вешайте на грудь портативный магнитофон и диктуйте. Территория дачи большая. Всюду подслушивающей радиоаппаратуры не навтыкаешь. Да и мало ли что бормочет старик себе под нос. А кассеты с записями расшифрует и перепечатает любая мало-мальски подготовленная машинистка. В таком случае будете отвечать только вы, и никто другой. Мой вам совет.
Стало ясно: при работе над рукописью Хрущев подставлять родственников боится. Предпочитает найти доверчивых рисковых рыцарей…
Но на этом разговор наш не закончился. Вооружившись фотоаппаратом, Хрущев как бы случайно стал выискивать сюжеты для своих снимков возле служебной избушки охраны.