Сергей Красиков – Возле вождей (страница 67)

Когда подошло время Хрущеву на второй этаж подниматься, я побежал вперед, поднялся раньше и попытался протиснуться сквозь толпу. Но из-за того, что меня хватает за руку один из охранников Хрущева и шипит: «Стой здесь и не выпячивайся», — я остаюсь с краю, у дверей. Через полминуты поднимается Хрущев. Он останавливается и, обняв Володю Шорца и меня за плечи, говорит: «Мне сказали, вы делаете плохое искусство. Я не верю. Пошли посмотрим». И мы втроем в обнимку входим в зал. Хрущев оглядывается по сторонам, упирается взглядом в портрет, нарисованный Лешей Россалем, и произносит сакраментальную фразу: «Вы что, господа, педерасы?» Он этого слова не знает, потому и произносит, как расслышал. Ему кто-то нашептал его. И он думает, что, быть может, перед ним и вправду извращенцы. Мы со страха наперебой говорим: «Нет, нет, это картина Леши Россаля. Он из Ленинграда». Хотя Леша и жил, и живет в Москве. Тогда Хрущев разворачивается корпусом, упирается в мою картину и медленно наливается малиновым цветом… Моих картинок в зале было четыре. И так получилось, что на все четыре его Бог вынес. Когда Хрущев подошел к моей последней работе, к автопортрету, он уже куражился.

— Посмотри лучше, какой автопортрет Лактионов нарисовал. Если взять картон, вырезать в нем дырку и приложить к портрету Лактионова, что видно? Видать лицо. А эту же дырку приложить к твоему портрету, что будет? Женщины должны меня простить — жопа…

Вдруг за плечом у Хрущева всплывает физиономия одного из приближенных: «Никита Сергеевич, они иностранцам свои холсты продают». И глаза у Хрущева мгновенно стали как у неистового хряка перед случкой. Совершенно стальные. И в полной тишине он смотрит на меня. Набрав воздуха, я говорю: «Никита Сергеевич, даю вам честное слово, никто из присутствующих здесь художников ни одной картины иностранцам не продавал».

А Эрнст Неизвестный все это время зверюгой ходит. Он небольшого роста, черноглазый и дико активный. Крайне максималистичен. Вожак. Поняв, что, быть может, это действительно финал, он встал перед Хрущевым и говорит: «Никита Сергеевич, вы глава государства, и я хочу, чтобы вы посмотрели мою работу».

Хрущев от такой формы обращения оторопел и недоуменно пошел за ним в третий зал. А на лицах чиновников по отношению к Эрнсту засияли безмерное уважение и восторг.

Как только Хрущев увидел работы Эрнста, он опять сорвался и начал повторять свою идею о том, что ему бронзы на ракеты не хватает. И тогда на Эрнста с криком выскочил Шелепин: «Ты где бронзу взял? Ты у меня отсюда никуда не уедешь!» На что Эрнст, человек неуправляемый, вытаращил черные глаза и, в упор глядя на Шелепина, сказал ему: «А ты на меня не ори! Это дело моей жизни. Давай пистолет, я сейчас здесь, на твоих глазах застрелюсь».

Выходили мы с выставки с таким чувством, будто у выхода нас ждут «черные вороны».

Двое из нас, Эрнст и я, побывали на последовавших за выставкой трех встречах Хрущева с интеллигенцией. Они проходили ничуть не лучше, и ощущение от них оставалось такое же, как и от первой встречи: бесконечное свинство…»

Я согласен с Жутовским: Хрущев был из тех людей, кто не переносил зрелища чужого успеха, как Сталин — зрелища чужого счастья. Законченный лицедей и невежда притворялся, будто все знает, и умирал от жажды любого, даже дурного почета. Но политик успешно притворяться может только тогда, когда в душе бывает свободен от этой жажды.

Этот человек, на мой взгляд, не был бы ни премьером, ни Первым секретарем ЦК КПСС, отбери у него судьба нрав напористости. Прав не прав, он лез на рожон, как бык на трепыхающуюся красную тряпку.

Так случилось и тогда.

— Послушайте, вы не очень о себе возомнили? — начинал он сердиться. — Я уговариваю вас стать литзаписчиком моих воспоминаний, а вы нос воротите. Все ваши книги, вместе взятые, могут гроша ломаного не стоить по сравнению с этой работой.

— Никита Сергеевич, я прошу в таком тоне со мной не разговаривать. Не заслужил я. Не торопите меня и не оскорбляйте.

На том и разошлись. Хрущев снова стал наказывать меня показным равнодушием, а к себе привлекать наигранное внимание. Два раза навестил затворника Роман Кармен с дочерью Аленой и женой Майей. (Красавица Нина Орлова, увлекшаяся Василием Сталиным, Карменом была оставлена еще в те далекие годы.)

Расположились на опушке. Хрущев много говорил, сожалея о своих резких выступлениях в Манеже, на встречах с творческой интеллигенцией, оправдываясь тем, что поддался на уговоры Суслова и Ильичева, тогдашних идеологических секретарей ЦК КПСС.

В 1970-м внучка Юлия Леонидовна привезла на дачу Владимира Высоцкого. Они провели с хозяином целый день. Владимир Семенович был без гитары, однако по просьбе затворника кое-что спел.

Приезжал навестить затворника поневоле и Е. А. Евтушенко. Долго гостила на даче и старая польская коммунистка Вера Александровна Гостинская, с семьей которой Хрущевы некогда жили в одной коммунальной квартире на Ольшевской улице в Киеве. В Староконюшенном переулке навестил квартиру Хрущевых Ричард Никсон, однако хозяев не оказалось дома и встреча не состоялась. Полагаю, что замалчивание местонахождения Хрущева на этот раз произошло умышленно.

Несколько семейных выездов четой было сделано в театры… но к тому времени Хрущев стал плохо слышать реплики актеров и желание посещать театры само собой отпало. Досуг же надо было как-то коротать. Фотографирование утомляло. А энергии у пенсионера было — хоть отбавляй. Он то проводил соревнование внуков, то гидропоникой увлекался, чем привлек к своей плантации такое количество грачей, что возникла необходимость борьбы с ними. Однако птицы победили, и на следующий год перенесли гнезда поближе к посадкам, и так галдели целыми днями, что хоть уши затыкай.

Я не тяжело, но и не безразлично переносил отчуждение Хрущева. С одной стороны, меня с ним, кроме службы, ничего не связывало, а с другой — притягивало к этому неординарному, противоречивому и весьма общительному человеку. Когда же однажды походя им было заявлено:

— Не могли бы вы мне на глаза не попадаться, — я просто опешил.

— Никита Сергеевич, я выполняю служебные обязанности по обеспечению вашей безопасности. И сам уйти отсюда никуда не могу.

Однако на второй день упросил командование перевести меня на другой объект. Командование мои доводы уважило, и в Петрово-Дальнее я явился через несколько месяцев обменять летнюю форму караульных на зимнюю. Обменял. Погрузил на автомашину и пошел поздороваться, а заодно и попрощаться с хозяином.

Никита Сергеевич только что вышел на прогулку и был приятно удивлен моим появлением.

— С какими ветрами к нам?

— С осенними, Никита Сергеевич! С осенними. Летнюю форму караульных на зимнюю менял.

— Не рано ли?

— Может, и рано, да ночи стали прохладными, а к зиме лучше подготовиться заранее, нежели опоздать.

— Тут вы правы. Не проводите ли меня?

— С удовольствием! — отвечаю.

— Разрешите нам вдвоем с Сергеем Павловичем погулять, — обратился Хрущев к сопровождавшему его охраннику.

Охранник отстал.

— Сергей Павлович, зачем вы от меня сбежали? Не захотели рукописью заниматься, Бог с вами. Насильно мил не будешь. Но только вы ушли, как новый дежурный обвинил меня в космополитизме за то, что я попросил заменить советский телефонный аппарат на польский. Андрей Кириленко в ЦК вызывал, жизни учил. Диктовать запрещал. Вернулись бы. Кое-что нужно подредактировать, сырым материал получается.

Мы встретились взглядами и понимающе друг другу улыбнулись.

«Слава Всевышнему, работа над мемуарами ведется».

Едва так подумал, вижу — на нас камнем с неба пикирует черная птица. Я руками и шляпой пытаюсь отогнать ее, но Хрущев ловит меня за руки и весело хохочет.

— Это Кава! — говорит. — Лети к нам, Кава. Лети, не бойся.

Кавой оказался огромный, черный, с блестящим отливом грач. Он запросто уселся Хрущеву на плечо, сошел на висящий на груди радиоприемник и ловко нырнул голевой во внутренний карман пиджака хозяина. Вынырнул. Разгрыз семечко подсолнуха и нырнул снова. Оказывается, Хрущев приручил грача и перед каждой прогулкой насыпает в карманы семечек для угощения птицы.

— Маленьким из гнезда выпал и повредил крыло. Выходил, и теперь дружим, — произнес Никита Сергеевич с нежностью в голосе.

Кава внимательно прислушался и посмотрел на меня живыми бусинками, как бы подтверждая правильность сказанного.

Чтобы наш разговор не был услышан другими, Никита Сергеевич включил радиоприемник. Зазвучала музыка. Кава при музыке вставил клюв между ребер решеток на динамике и закрыл глаза.

Говорят, впоследствии грач стал таскать из дома блестящие предметы. Стащил золотую чайную ложку. Нина Петровна упросила офицера Никитина пристрелить воришку. Ее просьба была исполнена, а Никита Сергеевич, узнав о смерти птицы, так расстроился, что даже приболел.

Обстоятельства заставили меня провести на даче несколько дней, и каждый день по нескольку часов мы беседовали с хозяином.

Вот припомнившиеся темы наших бесед.

Я уверен, что Кирова убили по заданию Сталина. Убийцу Николаева чекисты дважды ловили у Смольного с оружием и отпускали.

Почему?

Почему охранник отстал от охраняемого на два марша лестницы? Разве по инструкции это допустимо?

К Кирову пришел старый большевик (фамилии не припомню) и сказал: