Сергей Красиков – Возле вождей (страница 103)

Однажды цековский референт Федор Бурлацкий готовил речь для самого Суслова. Главный идеолог речь одобрил, но захотел одно местечко цитаткой из Владимира Ильича подкрепить… Сказав это референту, он шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил ящичек, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными худыми пальцами быстробыстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит — нет, не та, другую начнет читать про себя — опять не та. Потом вытащил и так удовлетворенно: «Вот эта годится». Зачитал, и впрямь хорошая цитатка была…

О характере признанных услуг, которые тот или иной коммунист оказал партии, можно судить по тому, какой он пост занимает. Первый руководящий пост Суслова был партийно-контрольный: в 1931 году он был назначен инспектором Центральной контрольной комиссии. Комиссия внутри партии играла ту же роль, что и НКВД внутри государства. Все подозреваемые в инакомыслии, прежде чем попасть в руки НКВД, проходили через это «контрольное чистилище». Суслов сделался отличным судьей над ними. В 1934 году ЦКК была реорганизована в Комитет партийного контроля при ЦК, но его функции и роль в нем Суслова остались неизменными.

В 1938 году, когда железная метла ежовщины повы-мела партийные, государственные, хозяйственные кадры, Суслов выходит на руководящую работу сначала секретарем Ростовского обкома, а в 1941–1944 годах — первым секретарем Ставропольского крайкома ВКП(б) и одновременно членом военного совета Северной группы войск Закавказского фронта, начальником краевого штаба партизанских отрядов.

Партизанское движение на Ставропольщине успеха не имело, но вина за неудачи была возложена на карачаевское население края и их соседей — калмыков. Те и другие в конце 1943 года подверглись массовой депортации. О том, как она проводилась, сообщают два документа. Позволю себе их процитировать.

Рапорт начальника Управления НКВД по Ставропольскому краю в Народный комиссариат внутренних дел СССР заместителю наркома С. Н. Круглову:

«В ноябре 1943 г. были депортированы из Карачаевской автономной области 14 774 семьи — 68 938 карачаевцев. После выдворения основного контингента Управление Народного комиссариата СССР по Ставропольскому краю выявило еще 329 карачаевцев. Все они также были выселены в места основного проживания».

Второй документ — докладная записка Л. П. Берия на имя И. В. Сталина и В. М. Молотова: «В соответствии с указом Президиума Верховного Совета и постановлением СНК от 28 октября 1943 года НКВД СССР осуществлена операция по переселению лиц калмыцкой национальности в восточные районы. Всего погружено в 46 эшелонов 26 359 семей, или 93 139 переселенцев, которые отправлены к местам расселения в Алтайский и Красноярский края, в Омскую и Новосибирскую области. Во время проведения операции происшествий и эксцессов не было…»

Помню, как глухой зимой 1943 года первые группы переселенцев появились у нас в Омской области, в частности в бывшей деревне Александровке Кормиловского района. В деревушку из тридцати дворов привезли пять семейств. У чалдонов возникло любопытство, и мы пошли посмотреть, что из себя калмыки представляют. Пришла в основном пацанва, от десяти до пятнадцати лет и пригласила выйти для знакомства во двор таких же прибывших в Сибирь сверстников. (По неписаным сибирским традициям, зимой подростков с посиделками в домах не жаловали. Их предпочитали видеть на крутых горках с санками, на льду с коньками, на трассах — с лыжами, на охоте, на подледной рыбалке.) Старший из приехавших калмычат вышел, держа руку за пазухой. У подростков, известное дело, основной вопрос — кому главенствовать в селе. Главенствовал в то время я, как самый ловкий и сильный. Приехал новый парень, надо было выяснить, станет ли он мне подчиняться. Потому пригласил Володю, так звали калмыка, на борьбу. Но Володя бороться со мной не согласился, продолжал стоять бычком, держа руку за пазухой.

Я подошел и резким рывком рванул руку навыворот. В руке оказался кинжал. Спрашиваю:

— Ты на кого взял кинжал?

— Я думал, вы бить будете, — отвечает.

— Ни за что мы никого не бьем. А кинжалы никогда в ход не пускаем. Отнеси нож в дом.

Отнес. Вынес полное блюдо кукурузы, угощает. Угостились.

— А теперь, — говорю, — давай до трех раз силой меряться.

Три раза подряд ловкими подсечками кладу Володю на снег. Он возмущается:

— Ты берешь хитростью, а не силой. Давай всяк своим силом, один на одном.

Ребята смеются. Боремся один на один, только силой, без ловкости. Для меня такой вид борьбы — новость. Только силой оторвать жирного круглого бутуза я от земли не могу, зато он трясет меня как липку и легко бросает на лопатки. К слову сказать, «всяк своим силом» калмыку тогда можно было любого из ребят в округе победить. Все мы ежедневно голодали и были, как говорится, на просвет почти прозрачными.

Чтобы не уронить престижа в глазах сверстников, говорю калмыку:

— Считаем борьбу только началом. Снова поборемся через три месяца, когда вы съедите все привезенные запасы и положите зубы на полку.

Ровно через три месяца вновь пригласил Володю на борьбу перед зрителями-пацанами двух сел на посиневший от весеннего потепления лед речки Омки.

Боролись по-калмыцки «всяк своим силом». Теперь Володя стал легче легкого. Он сам установил норму — бороться до десяти раз. До десяти схваток не доборолись. Когда я девятый раз припечатал его ко льду, Володя горько заплакал от обиды за свою слабость. Достаточно ярок ли мой пример, не мне судить. Но таким образом Сибирь утихомиривала и приезжих, и коренных бунтарей в «благодатные» царские, ленинские, сталинские и прочие времена.

Впоследствии мы с Володей подружились. Он проводил меня в армию, и больше мы с ним не встречались.

Что же касается утихомиривания, примечателен в этом отношении рассказ деда Тимофея Промохина, встретившего Великую Отечественную в семидесятилетием возрасте: «Решили мы в сорок втором встретить Новый год. Нагнали какой-никакой самогонки, наварили бражки. Собрались восемь девок, один я. Мужиков и парней-то всех в армию — подчистую. Я один, почитай, на три села.

Собрались где-то около двенадцати. Выпили по одной. Попели. А опосля второй все мои голубушки головки под крыло — позасыпали то есть. Лежат одна другой краше, одна другой греховнее и соблазнительнее… Любую бери. Но я либо наработался чересчур, либо годы уже взяли свое. Подойду к одной. Задеру подол. Посмотрю и как заплачу-заплачу. Восемь раз слезьми обливался. И по сей день с содроганьем сей стыд вспоминаю».

…После смерти А. А. Жданова, наступившей в 1948 году, идеологический аппарат сосредоточивается в руках одного Суслова. Суслов поднимает его в поход против общественных наук: в области языкознания — против учеников Марра, в физиологии — против учеников Павлова, в генетике — против классических школ. Тогда же он возглавит комиссию по расследованию деятельности заведующего отделом науки ЦК Юрия Андреевича Жданова, выступившего против отдельных агробиологических положений Т. Д. Лысенко, не получивших экспериментальных подтверждений.

В ноябре 1951 года по указанию Сталина Суслов предлагает на закрытом собрании видных теоретиков партии осудить книгу члена Политбюро, председателя Госплана СССР Николая Алексеевича Вознесенского, посвященную экономике СССР во Второй мировой войне. Участники совещания не знали, за что и почему они должны книгу осудить.

Редактировал книгу Вознесенского сам Сталин. Автор был удостоен за нее Сталинской премии первой степени. Все надеялись, что дело прояснится с выступлением самого Вознесенского, не зная, что год назад он был расстрелян.

Материалы этой дискуссии так и не были опубликованы. Зато в октябре 1952 года были опубликованы «Экономические проблемы социализма в СССР» и статья Суслова в «Правде» о том, что журнал «Большевик» (главным редактором которого был Федосеев) «на протяжении нескольких лет… не разоблачил субъективной концепции в области политической экономии».

Однако тот же Федосеев, милостью Суслова, стал членом ЦК КПСС, директором Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Одно с другим явно не согласовывалось. Стало понятно, что на статье Суслова возлежала редакторская рука Сталина.

Очень важной вехой в биографии Суслова был XIX съезд партии в октябре 1952 года. И. В. Сталин еще раз убедился, что в лице Суслова он имеет не только талантливого исполнителя, но и выдающегося интерпретатора его еще не сформулированной стратегии на будущее.

Свою речь на съезде Суслов посвятил разоблачению врагов сталинской линии в партии и в идеологии, чем засвидетельствовал монополию Сталина на будущие чистки в партии, которые были и станут органическим законом политического развития СССР.

Суслов говорил: вся деятельность партии «и впредь должна быть направлена своим острием на беспощадную борьбу с реакционной буржуазной идеологией и ее проникновением в нашу науку, литературу и искусство… против лиц, раболепствующих перед буржуазной реакционной культурой и капиталистическим образом жизни, против националистических и космополитических извращений… против аполитичности в литературе, искусстве и науке».

Речь свою Суслов закончил сообщением: «Изданы тринадцать томов сочинений Сталина, представляющие неиссякаемую сокровищницу творческой марксистско-ленинской мысли… Трудно назвать такую отрасль науки, культуры и искусства, такой участок идеологического фронта, где бы не осуществлялась вдохновляющая и направляющая роль нашего великого вождя и учителя и благотворное влияние его гениальных идей…»