Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 8)

– Нас заботит другое, – заметил Локхарт.

– Слушаю вас, Роберт, не тяните… – перевёл на него нервный взгляд Камминг.

Какое-то время Локхарт собирался с мыслями, потом заговорил:

– То, что знаем мы, знают и в кабинетах Вильгельма. Русским даже не надо платить за информацию. Они выбалтывают сведения о состоянии войск, возможностях мобилизации… просто так… за рюмкой водки. И делают это самые приближённые к императору люди.

Камминг удовлетворённо откинулся на спинку кресла:

– Что ж. Как раз это нас устраивает. Значит, кайзер знает, что ему грозит война на два фронта. Это, повторяю, нас устраивает. Освальд, не оставляйте ваши наблюдения за этим старцем… И ваша связь с князем Юсуповым, я думаю, вы понимаете, важна для нас. Хорошо, что вас связывают не только дружеские чувства…

Райнер заметно смутился:

– С февраля в наших отношениях есть определённые сложности, связанные с женитьбой Феликса на племяннице русского императора Ирине Александровне. Она прекрасна…

Камминг незаметно ухмыльнулся:

– Так используйте и её. Я думал, у вас будет больше проблем из-за ревности князя Дмитрия Павловича, которого тоже нужно и можно использовать. Мне учить вас элементарным методам нашей работы, Освальд?

Райнер мгновенно напрягся:

– Нет, сэр. Я всё понял.

Камминг, который, было, с наигранным подозрением наклонился в сторону Райнера, снова расслабился и отвалился обратно. Ещё раз посмотрел каждому из собеседников в глаза и, не подводя никакого итога, объявил:

– Более не задерживаю, господа. У меня ещё встреча с премьер-министром…

Париж всегда безмятежен, но особенно безмятежен накануне любых войн, катастроф и катаклизмов. Он по-другому не может, там по-другому нельзя. У всякого приезжающего туда возникает чувство, что парижане живут в состоянии перманентного праздника жизни, даже если хмурыми идут утром на нелюбимую работу. И подобное состояние заразительно, независимо от того, носителем какого языка и какой культуры является гость европейской столицы. Сегодня бал, а завтра штурм Бастилии, потому сегодня Гранд-Опера, а завтра гранд-война… Почему-то разучившиеся воевать со времён Наполеона французы априори считают себя победителями всех и вся. И Парижу нет никакого дела до того, что сейчас в окно на него смотрит потомок Александра Благословенного, казаки которого сто лет назад пили шампанское на Монмартре.

Впрочем, великий князь Михаил Александрович тоже об этом не задумывался. Да и какой прок размышлять о военных победах предков, когда Париж и так тебе открыт, рядом молодая любимая жена, из-за которой ты, собственно, и обретаешься в Париже, а не в Петербурге или Москве, а также верный друг Джонни – Николай Джонсон.

Потому и не смотрел в окна на беспечных парижан Михаил Александрович, а музицировал в четыре руки с Джонсоном на рояле в гостиной. Они разыгрывали новую песню, которую он сочинил намедни для своей возлюбленной.

Натали слушала её с благодарностью, но с какой-то затаённой грустью в глазах. И когда в соседней комнате заплакал на руках няни маленький Георгий, похоже, даже обрадовалась, что ей не надо выслушивать этот концерт до конца. Улыбнулась, извиняясь, и удалилась в спальню сына.

Михаил и Николай переглянулись: музыка, даже если это вариант серенады, бессильна против женских капризов и тем более инстинкта материнства.

Михаил вспомнил утренний разговор в постели. Он пытался проявить к спящей красавице утреннюю нежность, а она вдруг резко повернулась к нему, будто и не спала, а мучилась всю ночь этим вопросом:

– Наше изгнание когда-нибудь закончится?

Михаил от неожиданности даже отпрянул, с трудом собрался с мыслями, сказал уже не раз повторённое:

– Когда-нибудь, да, брат меня простит, – великий князь подумал и добавил, – Ната, если бы отец был жив, он бы меня… проклял.

Наталья резко сменила гнев на милость, поднялась на локтях, дежурно чмокнула его в небритую щеку:

– Прости, я люблю тебя. Мне всё равно где и как, лишь бы с тобой. Просто иногда становится за тебя обидно…

Михаил обречённо вздохнул. Сел на краю кровати спиной к жене.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, Ники полюбит и тебя, и Георгия, – сказал он.

«Ники, может, и полюбит, – подумала Наталья, – но эта Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская… Уффф… И не запомнишь… С русским отчеством куда как проще! Но эта точная, как деталь немецкой машины, Аликс, в душу которой вместо керосина-бензина залили русского огня, не примет она в свой круг какую-то там Наталью Сергеевну, бывшую жену аккомпаниатора в театре, а затем жену поручика в полку кирасир, состоящую теперь в третьем по счёту браке, и уж точно никогда не примет Георгия, имея на руках собственного тяжелобольного сына-наследника. Да удостоит ли она хотя бы разговором?!»

– Всё будет хорошо, – повторил ей шёпотом Михаил.

«Да и твой любимый Ники, – продолжила размышлять Наталья Сергеевна, – он если и примет меня с моим никудышным происхождением, то вряд ли простит два предыдущих расторгнутых церковных брака. Ему же непонятна третья любовь с первого взгляда. Он же такой правильный, показательный христианин. Он император…»

Наталья Сергеевна, ставшая теперь Брасовой, взяв фамилию по названию имения своего третьего мужа, с детства росла избалованной и знавшей себе цену девочкой. Она очень быстро поняла, что красота может приносить весьма значительные дивиденды, а мужчинами можно и нужно владеть и управлять. Мужчины буквально сходили с ума от исходящих от Натальи Сергеевны флюидов, что и произошло мгновенно с Михаилом Александровичем, который увидел жену поручика Вульферта на встрече в полку. И она с первого взгляда тоже испытала взрыв чувств к статному высокому красавцу, а заодно осознала возможность своего нового головокружительного взлёта. Другого такого шанса судьба ей бы не предоставила. А потом был бессмысленный вызов Михаила Александровича на дуэль от Вульферта, их долгий и непростой разговор, в котором великий князь как мужчина мужчине пообещал поручику жениться на Наталье. И женился… Но уже после рождения Георгия. Венчались они тайно в маленькой церкви святого Саввы в Вене, священник которой согласился совершить таинство, а сторож с женой стали восприемниками. Вот только взлёта в высший свет у Натальи Сергеевны не получилось. Не только Романовы её не признали, но и, как ей казалось, секретарь великого князя принял её с подозрением. Хотя Николай Николаевич – добрый Джонни, в отличие от многих, после их венчания остался верен своему другу. Хотелось ли Наталье Сергеевне блистать в высшем свете? Да она просто была уверена, что для того и рождена. Любила ли она Михаила Александровича? Да, любила, но это вовсе не мешало ей устраивать ему истеричные сцены и манипулировать мужем. Он же и дня без неё прожить не мог и всякую разлуку воспринимал как тяжёлое бремя…

Пожалуй, они оба были беззаботно счастливы только в поместье Невборт под Лондоном, где поселились в сентябре 1913 года. Ранее оно принадлежало вице-королю Индии. Огромный дворец 1591 года постройки за три тысячи фунтов стерлингов. И Тата – дочь Натальи от первого брака, а теперь приёмная дочь Михаила сначала пугалась дворецких и лакеев, а потом радостно носилась с маленьким Георгием по просторным залам, с портретов на стенах которых взирали на них родовитые, но незнакомые британцы. Величественные гобелены в анфиладах сопровождали их бег, а они едва успевали огибать подставки с дивными восточными вазами…

А ещё были Австрия, Норвегия и конечно же Франция…

Завтрак в Париже – это не всегда хруст французской булки. Овсяная каша то ли по-русски, то ли по-английски тоже случается. Особенно, когда надо её есть за компанию с ребёнком, превращая завтрак в игру. И только когда няня увела четырёхлетнего Георгия на первые занятия с кубиками и буквами, Михаил Александрович попросил себе долгожданный кофе.

Отсутствием няни и Георгия снова воспользовалась Натали. Может, настроение у неё такое было сегодня?

– Четыре года мы ждём, когда император разрешит вернуться на родину своему брату, который его любит. А он ведёт себя так, словно ты и не брат ему, – Наталья «перевернула граммофонную пластинку на другую сторону».

Михаил Александрович уже привык к периодичности этих нудных разговоров. В этот раз он пожалел только, что Джонни не завтракает с ними. Джонсон умел обрывать эти разговоры, переведя тему, причём делал это мастерски – так, что Наталья оказывалась в центре внимания со своими красотой и умом. И она легко велась на эту мужскую уловку, потому что это и были два главных её достоинства.

Михаил глотнул кофе. Ответил выверенно и спокойно:

– Он ведёт себя так, как должен вести себя российский император. Потерпи, Натали, тучи над миром сгущаются. Да, он лишил меня всех званий и прочих сословных привилегий, но сражаться за родину он мне не запретит. Вот увидишь, он ещё признает Георгия своим племянником.

Похоже, в этот раз удалось переключить разговор и самому Михаилу. Наталья заметно напряглась.

– Ты думаешь, война всё-таки будет? – она посмотрела в окно, откуда доносились французская песня и посвежевший после ночного дождя дух старых платанов. За окном войной и не пахло.

– Это может показаться странным, но отсюда даже виднее, что война совсем рядом. И это не противоречия между державами ведут к ней, это… – Михаил подбирал слова, покусывая губы… – это какие-то страшные, дьявольские силы, которые всегда остаются в тени, за кулисами, в то время как на авансцене сражаются и умирают миллионы. Ники тоже говорил об этом…