Сергей Козлов – Романовы. Преданность и предательство (страница 23)

– Да он святой… – с глубокой уверенностью прошептал Григорий и осенил себя крестным знамением.

Отец Иоанн и сам плакал вместе со всеми и, подняв глаза вверх, тихо молился о чём-то. Плач же людской не умолкал, а кое-где вырывался вдруг отчаянным рыданием. Но вот отец Иоанн вернулся из-под сводов небесных к своей пастве:

– Тише, тише, братия! Слушайте! Властью, дарованной мне Богом, вязать и разрешать грехи человеческие… Слушайте! Я прочитаю молитву разрешительную. Наклоните головы, я покрою вас епитрахилью, благословлю, и вы получите от Господа прощение грехов…

Все без исключения склонили головы, как один человек. Отец Иоанн теперь уже тихо, соучаствуя в великом Таинстве, прочитал молитву, краем епитрахили провёл по воздуху на все четыре стороны и благословил народ.

И снова единый вздох облегчения улетел в стальное в тот день кронштадтское небо 1903 года.

Вокруг всё снова стихло.

А Распутин, склонив голову, вдруг подумал о том, что русский человек в одних обстоятельствах легко всё принимает на веру, а в других – так же легко всё подвергает сомнению. Вот и сейчас бес шептал самому Григорию Ефимовичу: а не актёрство ли всё это? А есть ли такая благодать и сила у отца Иоанна? И только подумал об этом, только открыл глаза, как увидел стоявшего над ним отца Иоанна, который протянул над его головой ладонь. Распутин поцеловал руку священника, а тот наклонился к нему и тихо сказал:

– Дождись меня после причастия.

И, благословив, направился обратно к амвону.

Потом они пили чай в квартире отца Иоанна, который подала им сама матушка Елизавета Константиновна. Обычно не самая молчаливая, а порой даже чуть ворчливая, при Григории она держалась отстранённо, словно вслед за отцом Иоанном понимала, что пришёл не самый простой человек и сначала надо понять, какая сила его привела. Но позвал-то, в конце концов, его сам батюшка, который и вопросил:

– Так что привело тебя в столицу?

Григорий не сразу ответил, отхлебнул чаю, искал слова. Кронштадтский пастырь терпеливо ждал.

– Именно, что вело, батюшка. Вот и привело. Пошто – не разумею. Одно чую – душно мне тут, тесно. Но я с ранних пор чувствовал, что ведёт Он меня.

– Ну раз привёл, значит, так тому и быть, – спокойно согласился с доводами Григория священник.

– Чему быть, батюшка? – попытался прознать ему самому невидимое Григорий.

Иоанн улыбнулся, понимая, чего от него ждёт странник:

– Тому, зачем тебя сюда Господь привёл. Ты Его слушай. А то вот смотрю на тебя и всё же понять не могу…

– Чего, батюшка?

– Вера в тебе сильная, коренная, народная… Дар у тебя есть Божий… А всё ли верно будешь делать, то не вижу.

Распутин глубоко и отягощённо вздохнул:

– Тяжко мне от того дара бывает, отче… Ой, тяжко… – и размашисто перекрестился.

Отец Иоанн без упрёка напомнил:

– А апостолам легко было? А мученикам?

– Да ладно бы только меня ломало и крутило, так ведь, батюшка, понимаешь ли, я какую-то страшную смуту впереди и вижу, и чую…

Отец Иоанн долго и пристально смотрел в колкие глаза Григория. После некоторой паузы признался:

– И я вижу. Только никому не сказываю. Даже бумаге. Тут сто раз подумать надо. Молиться надо, чтобы понять. Слёзно молиться. Заступничества у Пресвятой Владычицы нашей просить, Домом Которой Россия наша названа. И я опасаюсь, а то ли мне, грешному, открывается? Так ли я понимаю? Может, ты в простоте своей и правильнее видишь. Господь всё рассудит… Смута, она отчего бывает? Заповеди и молитву народ забывает, отходит от Бога…

Григорий опустил взгляд:

– А меня, грешного, благословишь, батюшка?

Иоанн, ещё раз пристально взглянув на него, ответил просто и привычно:

– Бог благословит…

Григорий вдруг всколыхнулся:

– А позволь мне вопрос ради праздного интереса?

– Спрашивай…

– Правда ли, что ты императора Александра Миротворца в последний путь провожал?

Иоанн сказал с грустью:

– Провожал. Это да. Меня сначала к нему не пускали. Дня три… Что с того, что провожал? Я по воле Божией многих вымаливал, а его не смог. Таков Промысл Божий о нём был. И ты когда-нибудь чего-то не сможешь… На всё воля Божия. Потому давай-ка лучше помолимся вместе…

Даже спустя десять с лишним лет Григорий Ефимович не мог осознать, какой встречи был удостоен, всё ли понял правильно, и всё ли правильно увидел в нём отец Иоанн. Как ни крути, но даже те, кого уже при жизни считают святыми, это люди. Более того, сначала толпе привычно возносить одарённого, а потом кто-нибудь да найдётся, чтобы тыкать грязным перстом, указывая на обычные человеческие изъяны и слабости – и реальные, и вымышленные. И всё это, чтобы убедить почитателей: да он такой же грязный, как мы, а может, и хуже. Камни такие летели в отца Иоанна ещё при жизни, а уж о себе Григорий знал, что ему вовек не отмыться. Тем более, что ни днём, ни ночью от врагов нет покоя. Распутин будто принюхался, поднялся с постели и вдруг резко распахнул окно и уверенно посмотрел в пасмурную темноту улицы. Матрона с удивлением следила за ним.

У дома напротив Распутин приметил филёра с цигаркой.

– И не лень тебе было за мной с самого Петербурга приплясывать? Подошвы стаптывать? Много чего высмотрел-то?! – громко, чтобы над всем Покровским неслось, спросил его Григорий Ефимович.

Филёр аж подскочил от неожиданности:

– Никак нет, Григорий Ефимович!

– Ты Джунковскому-то передай, чтобы не шалил, а то скажу Папе – он его враз поменяет. А сам огнём тут не балуй, – ткнул на цигарку, – мужики у нас суровые, пожгёшь чего, калекой в столицу вернёшься…

Закрыл окно, оставив растерянного и напуганного филёра со всеми его вопросами. Глянул на Матрону:

– Ложись спать, Мотя.

И сам, показывая пример, буквально упал на кровать, словно только что сделал какое-то важное дело и теперь может отдохнуть.

Матрона ничему не удивилась. С детства уже насмотрелась на многое, что происходило с отцом и вокруг него.

– Спокойной ночи, тятя.

– Спокойной ночи, милая…

А незадачливый филёр ещё долго смотрел в окно спальни Распутина. Пока не обжёг пальцы окурком. В сердцах бросил его на землю и растоптал, будто гадюку какую. Потом снова, уже осмелев, глянул в окно и с ненавистью стал передразнивать последние слова Распутина:

– Я Папе скажу… Ух ты ж… – и погрозил кулаком, а потом, на всякий случай, огляделся по сторонам – вдруг услышал кто.

А то ведь могли и вправду рожу набить, как обещал Григорий.

7

Наверное, два царственных брата после долгих лет разлуки должны были встретиться хотя бы в некоем подобии торжественной обстановки, но и в обычное-то время не любивший этикетной пышности Николай Александрович во время войны считал такие церемониалы неуместными. Он так и не пришёл в себя после событий на Ходынском поле. Поэтому во время пышных торжеств празднования 300-летия Дома Романовых император и вся его семья выглядели отбывавшими некую повинность. Озадаченные фотографы не могли поймать в свои объективы их улыбки. Получалось, скорее, наоборот – какая-то вселенская грусть. Спустя некоторое время многие увидят на этих снимках разное – кто пренебрежение радующимся народом, а кто и предзнаменование.

Братья встретились в осеннем парке, где император с Алёшей прогуливались, ожидая Александру Фёдоровну и Чемодурова. Михаил подъехал на моторе, его друг Джонни помог маленькому Георгию, а Михаил Александрович сразу отправился размашистым шагом по аллее навстречу брату. За ним, предупредительно отставая, шли маленький Георгий и Николай Николаевич Джонсон с ним за руку. Алёша, не дожидаясь, бросился к дяде, тот радостно подхватил его на руки, крепко обнял, что-то нашёптывая, и лишь когда подошёл Николай, опустил мальчика на землю.

Братья долго пронзительно смотрели друг на друга. В этом не было ничего показного, не было недоверия – просто там, где другие бы бросились с весёлыми криками обнимать друг друга, Николай Александрович предпочитал сдерживать чувства. Только после того, как император сделал первый шаг навстречу брату, они обнялись.

– Благодарю тебя, брат, – почти со слезами сказал Михаил.

– Ты мне нужен, Миша, – ответил на чувства младшего брата государь, снова крепко обняв его. – Мама ждёт нас, – перевёл взгляд на маленького Георгия, который с интересом наблюдал за всем происходящим, держа за руку Джонсона. – А это кто у нас? Георгий Победоносец? Иди сюда, милый… Иди, не бойся…

Джонсон слегка подтолкнул мальчика к императору. Тот боязливо и нерешительно сделал пару шагов к дяде. Николай подхватил его на руки, поцеловал, потискал и бережно опустил на землю.

Государь, поручив Георгия заботам Алёши, сразу перешёл к делу. К военному делу.

– Хочу поручить тебе Кавказскую туземную дивизию. Там исключительно добровольцы. Но, сам понимаешь, дело непростое. И… после печальных событий с армиями Самсонова и Ренненкампфа… Я знаю, что ты рвёшься в бой, но очень прошу беречь себя. Николаша мечтает быстро войти в Берлин, и французы умоляют давить сильнее. Я тоже хочу, чтобы мы быстрее вошли в Берлин, но нам всем надо понимать, что против нас воюет не только Германия… Помнишь записку Дурново?

Михаил кивнул.

– Это хорошо… – Николай снова заглянул брату в глаза. – Когда готов выехать в дивизию?

– Да хоть сейчас, – просто ответил Михаил. – И Джонни тоже, – оглянулся на своего друга, – это мой новый секретарь. Русский офицер английского происхождения.