Сергей Костин – Пако Аррайя. Смерть белой мыши (страница 3)

Подойти к бывшему агенту должен был я. Но для этого Мати, которого, естественно, в лицо я не знал, должен был читать книгу Наума Хомского, или Ноама Чомски, как его называют американцы. Знаменитого профессора-лингвиста из Массачусетского технологического института и, наверное, одного из крупнейших мыслителей ХХ века наряду с Бертраном Расселом я видел и даже был как-то ему представлен. Лестное для меня событие произошло лет десять назад на предрождественской вечеринке в Гарвардском университете. Отец Джессики – пожизненный профессор этого прославленного учебного заведения. Про себя я зову его Какаду: он горбоносый, нахохленный, рассеянный и крикливый. Так вот, мы с Джессикой заехали, чтобы забрать его на машине: Какаду принципиально не водит и даже – что, в сущности, немыслимо для американца – не имеет водительских прав. Элита элитного университета и приглашенные академические знаменитости из других бостонских вузов толклись – день был солнечный и теплый, как в бабье лето, – на лужайке среди кирпичных псевдовикторианских зданий. Небожители были похожи на стайку грачей: на всех были фраки, смокинги, на худой конец – черные вечерние костюмы с галстуками строгих тонов. Профессор Хомский чувствовал себя прекрасно в толстой вязки синем свитере, из-под которого торчал воротничок мягкой серой рубашки, и в отличие от остальных выглядел как старый архивариус. Я был им так очарован, что, вернувшись в Нью-Йорк, купил и прочел подряд три книги бунтаря американской политической мысли.

То, что Мати должен был прийти с книгой моего знаменитого мимолетного бостонского знакомого, – простое совпадение. Но сама идея была очень разумной – «в Лесу не дураки сидят». Читателей Хомского не миллионы, это вам не Стивен Кинг, так что вероятность подойти в определенном месте в определенное время к случайному интеллектуалу-нонконформисту, согласитесь, чрезвычайно мала.

За подобными размышлениями и воспоминаниями прошло еще минут десять. Человек, вызвавший на встречу своего будущего спасителя, не спешил. Либо не смог выбраться вовремя. Либо, к счастью или к несчастью для него, моя помощь ему уже не требовалась. Хотя, если грозившая ему опасность полностью миновала, Мати, наверное, пришел бы убедиться, что Контора его не бросила и он может рассчитывать на нее и впредь. Мне же ничто не угрожало, и, учитывая, что для нашего агента выбраться на тайную встречу могло быть сложно, я был готов ждать его хоть час. Я заказал еще кофе и рюмочку местного ликера «Вана Таллин», который в советские – мои студенческие – времена считался изысканным, почти заграничным напитком.

Я уже пролистал всю «Таймс» и, чтобы убить время, вернулся на страницы культуры с намерением пополнить свои знания о ритмике и мелодике стиля гранж. Перелистывая газету, я заметил на себе взгляд престарелой секретарши. К моему удивлению, она не отвела его, встретившись с моими глазами, что обычно делают цивилизованные люди, застигнутые за пристальным разглядыванием соседей. Я опустил газету пониже: дама доставала из сумочки книгу Наума Хомского о Косово.

Могло ли быть такое совпадение? В полученном мною сообщении речь совершенно определенно шла о мужчине. Что, эстонские имена были загадкой не только для меня, но и даже в Конторе люди были не в состоянии отличить по имени мужчину от женщины? Или же имя Мати, как, например, Клод или Доминик, одинаково произносится и даже пишется для особей обоих полов? Наконец, что тоже возможно, Мати – больной, раненый, боявшийся показаться на улице – не мог явиться на встречу сам и послал на нее жену или боевую подругу?

Я отложил газету и улыбнулся продолжавшей смотреть на меня даме широкой лучащейся улыбкой. Дама дернула плечом, открыла книгу, но уткнуться в нее не спешила. Я счел заминку приглашением начать разговор.

– О, вам тоже нравится Чомски? – перегнувшись к ней через подлокотник кресла, любезно сказал я по-английски, на этот же манер произнося фамилию профессора.

Только тут я заметил, что книга в руках дамы была на каком-то скандинавском языке, с перечеркнутым «о», шведском или норвежском – я в них не силен. Вот оно, невероятное совпадение? Дама продолжала молча смотреть на меня строгими, даже колючими глазами.

Первые слова, которые я только что произнес, не были паролем – я просто попытался гладко завязать разговор. Но даже если политологические вкусы дамы и наш условный знак были чистым совпадением, сказав теперь уже строго определенную фразу, я по-прежнему ничем не рисковал.

– Я в прошлом году вел семинар по Чомски в университете Веллингтона и очень рад, что моего учителя почитают и здесь.

Согласитесь, после такой фразы, сказанной в определенное время в определенном месте, сомнений в том, что я человек не случайный, оставаться уже не могло. В Таллине – бостонский ученик Хомского, – преподававший в Новой Зеландии!

Медленно, как бы нехотя, дама с сильным акцентом произнесла по-английски свою реплику в нашем незамысловатом спектакле:

– Я увлекалась лингвистическими трудами Ноама Чомски. Но его политические воззрения я нахожу возмутительными!

Знаете что? Придуманные кем-то гневные, но не лишенные юмора слова вполне подходили к ее облику.

– Вы позволите?

Я перегнулся к даме, чтобы взять из ее рук книгу. Она нехотя подчинилась.

– Это на каком языке? – продолжил я светскую беседу.

– Вы же на нем, судя по вопросу, не читаете. Тогда какая вам разница? – буркнула дама.

Она, хотя и пришла на встречу, от которой до моего дома было семь тысяч километров, вела себя так, как если бы я был докучливым ловеласом. Я присмотрелся к ней повнимательнее. Ей было не меньше шестидесяти пяти, возможно, намного больше. Подбородок подсох, обнажая глубокие борозды, идущие вниз от уголков губ. Кожа на шее тоже съежилась, образовав две висящие, как у ящерицы, складки. Волосы она красила, но не в синий или рыжий цвет, как многие седые дамы, а в тот, что когда-то, наверное, был естественным. В молодости она была блондинкой и наверняка прехорошенькой. А сейчас она была похожа – и по колориту, и по худобе, и по быстроте движений – на беспокойную, испуганную белую мышь.

– Вас послал Мати? – впрямую спросил я.

Дровосеки, звучно рыгая в унисон, недавно ушли, и мы в холле оставались совсем одни. Только за администраторской стойкой суетились две миленькие девушки в крахмальных белых блузках.

– Мати – это я, – так же недовольно пробурчала дама.

– Хм… Разве это не мужское имя?

– Мужское.

– И…

Дама раздраженно дернула плечом. Для нее это был, похоже, привычный жест – другие в таких случаях любезно улыбаются.

– А вам не все равно?

Она вставала.

– Я приехала на машине. Но водить не люблю. Вы можете сесть за руль?

– Без проблем.

Я открыл принесенный мне счет в папочке из тисненой кожи и вложил в нее соответствующую купюру. Когда я поднял голову и встал, Мати – или как там ее звали – в холле уже не было.

Не было ее и на улице. Я растерянно огляделся – она не могла раствориться в воздухе. Но тут открылась дверца припаркованного в плотном ряду машин «Форда-Фиесты» некогда ярко-синего, а теперь изрядно выгоревшего цвета, и голос Мати недовольно спросил:

– Вы едете или нет?

У женщин в машине часто царит домашний уют. Все чистенько, аккуратно расставлено: подставка для мобильного телефона, ручечка, блокнотик, мягкая игрушка под задним стеклом. В «форде» Мати все было покрыто пылью и не было ни малейших индивидуальных принадлежностей: ни ароматизатора, ни наклеек, ни антистресса. Такие машины обычно берешь напрокат, только без царапин на торпеде.

Прежде чем завести двигатель, я залез в карман. Вся моя жизнь содержится в наладоннике самой известной фирмы. Один такой я пару лет назад утопил в Индии, но, к счастью, я всегда делаю бэкап всей системы, всех программ и всех баз данных на свой домашний компьютер. Так что мои контакты, карты, словари, с десяток книг и дисков, куча фотографий, распорядок жизни на ближайшие месяцы, а также неразумное количество более или менее бесполезных прикладных программ по-прежнему со мной. Такова видимая часть айсберга, правда, в отличие от айсберга, бóльшая.

Кроме нее, в компьютере есть несколько софтов особого свойства. Именно один из них я и запустил. Это такой определитель электронных устройств, на раз выявляющий «жучки».

Мати, склонив голову набок, с интересом наблюдала за мной. Стрелочка, вращающаяся по циферблату, остановилась, включив зеленый огонек.

– Можем спокойно говорить, – сообщил я своей коллеге.

Мати теперь дернула плечом, как бы говоря: «Напридумывали себе игрушек! Что дети». Она пристегнулась, вытянула ноги и коротко скомандовала:

– Выезжайте из паркинга и направо.

Я, собственно, ничего другого от нее и не слышал в ближайшие три минуты.

– Теперь снова направо. Опять направо.

Мы вновь проезжали мимо «Скандик Палас». Мати проверялась.

– Теперь прямо! – с видимым облегчением сказала она и откинулась на спинку сиденья.

– И куда мы едем? – дружелюбно, как бы не замечая ее почти раздраженного тона, осведомился я.

– Я буду говорить, как ехать.

Английский у нее был ужасный. Вернее, ужасным был акцент, словарный запас у Мати был приличным, и пользовалась им она достаточно бегло.

– Мы можем говорить по-русски, если хотите, – на этом же языке предложил я.