Сергей Костин – Пако Аррайя. Смерть белой мыши (страница 4)

– Я не говорю по-русски, – по-английски отрезала Мати. – Можем говорить по-эстонски, по-фински, по-шведски или по-норвежски!

Нет, я ей положительно не нравился.

– Я же не прошу вас говорить на этих языках, – продолжала Мати. – Хотя мне на них общаться проще.

Может быть, у нее язва желудка? Или гастрит? По опыту знаю, что таких людей – вечно брюзжащих, источающих желчь всеми порами – надо осаживать, иначе они с каждой минутой распоясываются все больше и больше. Горького выплюнут, сладкого проглотят, как сказал бы мой учитель Петр Ильич Некрасов.

– Послушайте, Мати, или как там вас зовут, – не отводя глаз от загруженной улицы, произнес я. – Если я перед вами успел в чем-то провиниться, скажите мне. Если нет, я не понимаю, чем я заслужил такой тон. Я вас не устраиваю? Скажите мне, и расстанемся друзьями!

Знаете, что она сказала в ответ?

– Так-то вы стремитесь помочь женщине, которая попала в беду?

Какое-то время мы ехали молча. Я даже не спрашивал, надо ли мне поворачивать на перекрестках.

– Вы поехали не в ту сторону, – первой нарушила молчание Мати.

– А я не имею ни малейшего представления, куда ехать, – совершенно обоснованно заметил я.

– Спросили бы.

Нет, давно мне не попадались такие экземпляры!

– Хотите сами сесть за руль? – огрызнулся я.

– Это не в ваших интересах. – Мати посмотрела на меня, и лицо ее вдруг приняло почти человеческое выражение. – Пока я сегодня утром ехала в Таллин, со мной дважды чуть не случился сердечный приступ. Я очень пугаюсь, когда меня обгоняют, особенно такие длинные, как гусеницы, грузовики. Поэтому я стараюсь ехать быстрее, но скорость меня тоже пугает, и я замедляю ход. И тогда меня снова начинают обгонять. Если поведу я и со мной все-таки случится инфаркт, вы рискуете больше.

– Мати, – я снова почувствовал нелепость ситуации, – послушайте, как мне вас называть? Что, правда Мати?

– А чем плохо это имя?

– Оно же мужское, вы сами мне сказали.

– А вы собираетесь на мне жениться?

– Нет, не собираюсь.

Мати порылась в сумочке, извлекла из нее носовой платок и зычно высморкалась.

– А! Зовите меня как хотите, – сказала она, пряча платок обратно в сумочку.

Мы выезжали из города по Нарвскому шоссе. Я здесь раньше не бывал – просто так было написано на указателе.

– Пусть будет Мати, – сказал я. Мне хотелось сделать заход с другой, человеческой, стороны. – Мати, удовлетворите мое любопытство. Вы действительно полковник?

– Действительно, – важно кивнула головой Мати. – У вас.

Интересное уточнение. Что, была разведка, в которой она дослужилась до генерала?

– А вы в каком звании? – скрипучим голосом осведомилась она.

Я расхохотался:

– Вы хотите командовать мною на основании Устава сухопутных войск?

Взгляд Мати чуточку потеплел.

– Никто вами не командует. У меня такой стиль общения с людьми.

– И людям он нравится?

Хм! Мне показалось или Мати действительно улыбнулась? И не нашла что ответить.

Мы выбрались на трассу. Это такой эвфемизм! Трасса представляла собой разбитую двухрядную дорогу, которую начали расширять, а потому сузили до предела.

– Так что у вас стряслось? – перешел к делу я.

– Меня хотят убить.

– Вам угрожали?

Мати кивнула:

– Мне подбрасывают дохлых белых мышей.

Я и виду не подал, что сразу вспомнил свое первое впечатление о ней.

– При чем здесь мыши?

Мати поджала губы и промолчала. А что она должна была сказать: «Потому что я похожа на белую мышь»?

– Вы живете в отдельном доме? – продолжил расспросы я.

– Да.

– Может быть, ваша кошка приносит вам подарки с ночной охоты? Но из гигиенических соображений оставляет их на улице? – резонно предположил я.

– У меня нет кошки, – отрезала Мати, досадуя на мою тупость. – И мыши белые.

– Ну тогда, возможно, кошка соседей набрела на биологическую лабораторию где-то поблизости.

Мати не отреагировала никак. Она вытянула ноги и отвернулась, уставившись в боковое окно. Истолковать это можно было лишь одним-единственным образом: раз человеческую речь я не воспринимаю, говорить со мной бесполезно.

Мы ехали в полном молчании минут десять. Атмосфера становилась нестерпимой.

– Нам далеко еще? – не выдержал я.

– Вы куда-то спешите? – дребезжащим от сдерживаемого гнева голосом спросила Мати.

Она что, нарочно провоцирует ссору? Я физически ощущал, как в моих нервах – этих электрических проводах, опутывающих организм, – напряжение неуклонно возрастало. «У нее съехала крыша, – говорил я себе. – Белые мыши! И что мне теперь делать? Констатировать casus incurabilis и возвращаться в Штаты? А что еще остается?» Я решил все же отвезти Мати домой. Да и не вылезать же мне из машины посреди полей?

– Вы думаете, что я сумасшедшая, – вдруг миролюбиво промолвила Мати. – Потерпите до Вызу.

Я с недоумением повернулся к ней.

– Вызу – это поселок, где я живу, – пояснила она. – Нам осталось километров сорок.

5

Если вы никогда не бывали в Прибалтике, я скажу, что, на мой взгляд, составляет в ней главную прелесть. Это не море. Оно, конечно, всегда затягивает взор, а на берегах здесь еще и дюны из мелкого сыпучего белого песка, высокая трава с дымчатыми метелками, пьянящий йодистый запах разлагающихся водорослей, оставленных отливом, печальные крики чаек и шум ветра в верхушке прибрежных сосен. Но вы пробовали в Балтийском море купаться? Если вода прогрелась до семнадцати градусов, местные жители не вылезают из нее, радуясь неслыханной жаре. Только чтобы оказаться в воде, нужно либо сразу лечь, либо идти через три-четыре мели, пока она не поднимется вам до плеч. Однажды, еще в советское время, я пробовал так отдыхать – на Рижском взморье, с родителями; у меня, несмотря на восторженность и покладистость детства, получалось плохо.

Так вот, притягательность этих неброских, изысканно блеклых, просящихся разве что на акварель краев не море. Настоящая душа Прибалтики, по моему мнению, живет в борах. Когда я попадаю в них, мне приходится брать себя за руку и уводить оттуда силой. Редкие сосны с прогретыми солнцем стволами испускают ни на что не похожий, завораживающий запах смолы. Никакого бурелома, нет и подлеска с густым кустарником, сквозь который приходится продираться. Под ногами – мягкий ковер хрустящего белого ягеля и густого зеленого мха, в котором уютно тонет нога. Все остальное пространство покрыто небольшими черничниками и темными столбиками брусники с краснеющими гроздьями ягод. Тут и там попадаются грибы: моховики, белые, лисички, сыроежки… Я готов с утра до поздней летней ночи бродить по таким борам, подкрепляя силы ягодами и присаживаясь время от времени на сухие пеньки, чтобы послушать шуршание крыльев больших глазастых стрекоз, гоняющихся друг за другом среди беспорядочной колоннады древесных стволов.

Вот в такой бор мы и въехали, свернув с Нарвского шоссе на север, к морю. Через пару километров я не выдержал.

– Не возражаете, если мы остановимся на десять минут? – спросил я Мати.

Та привычно дернула плечом.

– Раз вам надо!

Я съехал на обочину и выключил двигатель. Было удивительно тихо, только приветливый шелест ветра, всегда находящего где пошуметь. Я прошел пару десятков метров по глубокому сухому мху, улегся на спину на прогретой полянке и закрыл глаза. Надо мной пролетел, жужжа, невидимый шмель, и снова наступила тишина. Я бы, наверное, заснул, если бы совсем рядом не хрустнула веточка. Я приподнял голову: Мати тоже добрела до моей полянки и теперь усаживалась на большой пень. Странное дело, на лице ее не было обычной маски неудовольствия.

– У вас больной позвоночник? – даже с некоторым сочувствием спросила она. – Тогда вам лучше полежать на твердом.

– Нет, я так заряжаюсь, – сказал я.

– Ну, заряжайтесь, заряжайтесь.