Сергей Костин – Пако Аррайя. Смерть белой мыши (страница 2)

Короче, мы втроем уселись на крытой террасе из струганых досок, любуясь отблесками пламени на лицах друг друга. Бобби, совсем недавно выросший из благословенной поры увлечения рыцарями, замками и турнирами, задумчиво подергивал пробившийся пушок на верхней губе, поглядывая на миленьких японочек в шортах, проходящих мимо с разноцветными рюкзаками за плечами. Я дегустировал свое пиво с перцем, Джессика – какое-то белое рейнское (мы же все-таки были в стороне от Средиземноморья), а Бобби, продукт своего времени, звучно тянул через соломинку пепси со льдом. Мы никого не трогали и, заметьте, не собирались трогать, а в тот поздний для обеда и ранний для ужина час на дощатой террасе, кроме нас, сидели лишь две четы бодрых седовласых немецких пенсионеров с ослепительно белыми вставными челюстями и еще одна компания.

Вы, наверное, уже догадались, кто были нарушителями предзакатной идиллии. В Южном Бронксе это были бы пуэрториканцы, в Гарлеме – в паре десятков кварталов от нашего буржуазного дома почти на углу Пятой авеню и 86-й улицы – темнокожие, а в Таллине… Ну вот, все уже усвоили! Только это были не финны, а финки. Три женщины лет сорока – сорока с небольшим, одна из которых была нормальной комплекции, вторая – маленькой худышкой, а третья – как две маленькие и в обхвате, и чуть ли не по росту. Энергия активно расщепляемого алкоголя зажгла ярким румянцем их щеки, затянула особой полупрозрачной пленкой глаза и отяжелила члены. Но главное – хотя это и было напрямую связано с пробужденными активным метаболизмом телесными желаниями – и души трех граций на любой вкус теперь требовали романтики.

Первым проявлением естественного порыва была песня. Затянуть мелодию с родных брусничных болот дамы не захотели – они стремились сделать вдохновенный энтузиазм встрепенувшихся нордических душ максимально понятным для интернациональной публики. Вылился он через незабвенное: «Stand by Me». Поскольку всю глубину эмоций, всколыхнутых гимном времен их ранней юности, передать голосом дамам казалось невозможным, они щедро сопровождали вокал жестами – то прижимая руки к сердцу, то с широким размахом призывая к сопереживанию окружающих, менее рафинированных и восприимчивых к прекрасному.

Песня достигла пароксизма на повторе припева. Поскольку ни напряжения голосовых связок, ни выразительных, но повторяющихся движений руками уже не хватало, одна из дам – это была худышка, сидевшая ближе к нам, – схватила за спинку стул, на котором сидел Бобби, и наклонила его к себе. Стулья в заведении под старину были простые и массивные, на вид крепкие, но на двух ножках любой стул легко может потерять равновесие. Наш сын, утративший контроль над собственным телом, в растерянности закрутил головой.

Джессика, сидевшая ближе, среагировала первой. Она вскочила, отцепила руку худышки, а затем ухватилась за спинку ее стула. В следующий момент та уже болтала ногами в воздухе. Я несвоевременно и бессмысленно поправил стул Бобби, вернувшийся в первоначальное положение. А моя жена, которая никогда не ограничивается полумерами, уже мягко, но непреклонно укладывала стул темпераментной финки на дощатый настил террасы, местами потемневший от прохода множества ног.

Песня стихла, худышка выписывала ногами неровные круги, пытаясь подняться, – на ней под короткой блестящей юбкой были кружевные трусики нежного салатного цвета. Подруги агрессорши подняли возмущенный гомон. Однако я – а я уже был готов к любому развитию событий – положил ему конец одним рыкающим «Shut up!». Подбежал метрдотель, однако, несмотря на его уговоры и обещания немедленно восстановить в своем заведении покой и гармонию, мы расплатились. Противоборствующие стороны – мы и слегка протрезвевшие финки – удалились в разные переулки, лучами расходящиеся от Ратушной площади.

– Так закончилась Вторая Северная война – ничем! – прокомментировала Джессика, которая родилась в семье профессора Гарварда и получила прекрасное гуманитарное образование.

– Теперь мне наконец будет что вспомнить, когда речь пойдет об Эстонии, – отозвался Бобби.

Они с матерью прекрасно дополняют друг друга.

3

Теперь о задании. Один из наших бывших сотрудников подал сигнал SOS. Его звали Мати Имевер, он работал на Контору нелегалом в Скандинавских странах и дослужился до звания полковника. После распада Союза Мати, который, как вы догадались, был эстонцем, решил поселиться на родине, где и прикупил дачный домик на побережье. Поскольку Имевер был нелегалом, о его принадлежности к Конторе в Эстонии никто не догадывался. Однако в случае необходимости попросить помощь местных властей он не мог. На своей отныне независимой и суверенной родине он рисковал не только потерять пенсию, но и нарваться на судебное преследование. Так что он обратился к своим – к русским.

Какое до него дело Конторе? С прагматической точки зрения никакого. Сотрудник бывший, для работы интереса уже не представляющий. Строй поменялся. Эстония – иностранное государство, член Европейского союза и даже НАТО, то есть потенциальный противник. Жаловаться и возмущаться никто не будет. В общем, с какой стороны ни посмотри, у Конторы не было ни малейшей нужды реагировать на призыв о помощи отработанного материала. Однако – доказательство того, что я уже плохо представляю себе, чем они там живут в Лесу, – на сигнал бедствия Мати Имевера Контора откликнулась немедленно. Хотя, возможно, потому, что этим агентом занимался лично Эсквайр.

Да, пару слов про него. Эсквайр (его кодовое имя для переписки), он же Бородавочник (так я его зову про себя из-за нескольких больших родинок, рассеянных по его длинному брезгливому лицу пресыщенного интеллектуала), – мой куратор в Конторе. И на мой взгляд, один из самых незаурядных умов, когда-либо попадавшийся в ее сети. Более того, он принадлежит к старой школе с ее кодексом чести, не всегда совпадающим с соображениями целесообразности и требованиями конъюнктуры. Для Бородавочника, знакомого со многими высшими творениями человеческого духа, примат и ценность каждой личности безусловен. Так что («Сейчас не война!» – как он иногда говорит) он скорее пожертвует выполнением задания, чем жизнью своего сотрудника или агента, не важно, действующего или бывшего. Наверное, именно поэтому многие такие, как я, то есть давным-давно внедренные, с налаженной благополучной жизнью на Западе, и не порвали еще пуповину, связывающую их с Конторой. И мне достаточно было получить короткое сообщение, сводящееся к двум ни к чему меня не обязывавшим словам: «Сможешь помочь?» – чтобы послать в ответ два других слова: «Какой разговор?»

Чем хороша разведка – на большинство из возможных случаев жизни у нее прописана процедура. Как именно Мати подал сигнал SOS, я не знаю, да это и не важно. Возможно, так же, как и я получил свой. Вы заходите из любого интернет-кафе в любой стране мира, например, на русскоязычный израильский форум любителей кактусов или аквариумных рыбок и оставляете сообщение с условной фразой. В принципе, в таком сообщении можно даже эзоповым языком оговорить новые условия связи, однако, что понятно, так процесс усложняется. Обычно же время и место встречи с эмиссаром Центра, который должен примчаться на подмогу, были оговорены давным-давно и раз и навсегда. Это называется «железная явка».

В данном случае в ближайший вторник после отправки сигнала в 11:30 я должен был сидеть в холле таллинской гостиницы «Скандик Палас». Джессика с Бобби, как я и спланировал, улетели в Нью-Йорк в понедельник, а я, напоминаю, должен был задержаться еще на несколько дней.

Отвлекаясь от воспоминаний и возвращаясь к печальной действительности, сегодня был вечер пятницы. Так что из графика, оговоренного с Джессикой, я пока не выбивался – ну так, чуть-чуть. Вот только уверенности, что я вообще попаду домой, у меня уже не было. В тот вторник я на эту тему и не думал, потом такая мысль появилась, потом она вернулась, потом поселилась в моей голове основательно, а теперь я уже вообще не очень понимал, каким чудом меня могло бы вынести из случившейся передряги. Такая вот произошла эволюция в моей онтологической, гносеологической и эпистемологической картине мира. Я вас просто дразню – я и сам уже подзабыл глубинный и специфический смысл всех этих мудреных слов.

4

Итак, в прошлый вторник я сидел в холле «Скандик Палас» перед чашкой кофе со сливками и вчерашним номером лондонской «Таймс» – американских газет в Таллине я не видел. Поскольку явка была намечена именно в этом отеле, мы с Джессикой и Бобби, естественно, останавливались в другом – в «Вана Виру», непосредственно в Старом городе. Отсюда, правда, до средневекового лабиринта улочек и закоулков тоже было рукой подать – достаточно пересечь площадь и обогнуть церковь с голубой крышей. Но переселяться в «Скандик» я не собирался. Я по-прежнему числился постояльцем «Вана Виру», американским гражданином Пако Аррайей, а решать, продолжать ли это и как долго, мне предстояло после встречи с тем самым Мати Имевером.

Я оторвался от газеты и посмотрел на часы – 11:40, и никакого Мати на горизонте. В холле, кроме меня, мрачно пили из больших фужеров коньяк двое суровых насупленных мужчин, с виду дровосеков, что было бы довольно странно для четырехзвездочного отеля. Да еще в углу строго поглядывала на всех, изредка отрываясь от туристических проспектов, сухая дама лет за шестьдесят, в горчичного цвета блузке и тех же тонов длинной юбке. Вероятно, секретарша, нога в ногу прошагавшая последние тридцать лет со своим задержавшимся в номере боссом.