Сергей Костин – Пако Аррайя. Сливовица и кафа (страница 2)

Я отправил Элис в агентство Austrian Airlines со своим паспортом, чтобы поменять рейс. Вроде бы одна важная встреча в Вене была назначена уже на завтрашний день – хотя моя бесценная помощница не задает лишних вопросов. Дождавшись ее звонка с новыми данными рейса, я составил соответствующую просьбу Эсквайру, зашифровал ее на листочке бумаги и, застегнув ветровку, вышел на улицу.

Но маховик в моей голове продолжал вращаться. К счастью, свободно так, нигде его не заедало. И Джессика, и Элис знали о предстоящей поездке в Вену, так что перенос даты подозрений не вызовет. «“По возможности”, – повторил я про себя фразу из сообщения. – Значит, ничего срочного. В любом случае уже завтра поздно вечером, учитывая разницу во времени, я смогу обнять маму и буду в курсе всего».

Меня до сих пор зачаровывает тот факт, что перелеты из Западного полушария в Восточное переносятся гораздо тяжелее, чем наоборот – из Европы в Америку. Мне кажется – но это может быть дилетантское, даже невежественное предположение, – так происходит потому, что Земля, если посмотреть на нее сверху, со стороны Северного полюса, крутится против часовой стрелки. То есть когда вы, например, летите из России в США, вы как бы занимаете место в верхней части земной оси, а планета движется под вами, приближая самолет к цели путешествия. В сущности, если бы такое было возможно, теоретически достаточно было бы подняться на определенную высоту и дождаться, когда нужный континент окажется под вами. Зато, перемещаясь из Нового Света в Старый, вы совершаете над естественным движением планеты хотя и неизбежное, но явное насилие, что и сбивает ваши биологические часы.

В общем, приземлившись в Вене в начале второго ночи по местному времени после девятичасового полета, я от недосыпа и выпитого находился уже не в лучшей форме. Я летел Austrian Airlines, потому что все другие авиакомпании предлагали пересадку в Лондоне, Франкфурте, Париже или Брюсселе. Но ведь моим статусным клиентам, как тому магнату из Техаса, разумеется, вряд ли захочется потратить пару-тройку часов на изнуряющую пересадку. И чтобы проверить, не испортился ли сервис в австрийской авиакомпании, летел я, разумеется, первым классом. Хотя, благодаря доскональному знанию моей помощницей Элис всех хитростей бронирования, скидок и акций и в первую очередь в силу давно налаженных тесных отношений с партнерами, для которых я являлся таким же ВИПом, я даже с семьей всегда летал с максимальным комфортом по цене экономкласса.

При этом разницу во времени – плюс шесть часов – комфорт профессионального туриста не компенсировал. К тому же даже при ночных полетах стюардессы, заметив, что вы не спите, тут же предлагают – в качестве снотворного – стаканчик чего-либо вкусного. В тот год я активно дегустировал текилу, а в первом классе неизменно предлагали очень-очень выдержанную «Дон Хулио» – бархатную, душистую, которую даже жалко глотать. В общем, заснуть мне долго не удавалось, возможно, из-за чего не удалось прикрыть глаза и услужливой стюардессе.

В венском аэропорту я вырвался из потока пассажиров, спешащих долго переминаться с ноги на ногу в зале выдачи багажа, и задержался в транзитной зоне. У меня был только небольшой чемоданчик на колесиках, разрешенный для перевозки в салоне. Пока я озирался, ко мне подошел средних лет мужчина в форменной одежде и, убедившись, что я это я, вручил мне плотный конверт. В нем лежал российский паспорт на привычное для меня имя Максима Ивановича Петровского, а также уже зарегистрированный билет в Москву на рейс, вылетающий через час с небольшим.

– Я могу что-нибудь еще для вас сделать? – спросил человек без имени, но наверняка с массой достоинств.

Он ведь явно относился к особо доверенным лицам – Эсквайр мною очень дорожит. Я, конечно, раздумывал в самолете, что мне делать с американским паспортом. Был вариант оставить его в Вене и снова получить в аэропорту или где-то в городе, когда я вернусь туда по делам техасского миллионера. Однако я все же решил не расставаться с паспортом. Кто знает, куда меня занесет и откуда придется лететь обратно в Нью-Йорк?

– Нет, спасибо. Хорошего дня! – улыбнулся я коллеге.

– Счастливого пути!

Мужчина едва наметил улыбку в ответ и столь же незаметно, как и появился, растворился среди редких пассажиров транзитной зоны.

Как покажет будущее, оставить при себе на всякий случай американский паспорт оказалось с моей стороны верхом неосмотрительности. Более того, эта ошибка чуть не будет стоить мне головы, но должна ведь жизнь чему-то учить. Однако и о последствиях той, не единственной, глупости тоже в свое время.

В самолете «Аэрофлота» – я летел бизнес-классом, – чтобы привести себя в порядок, я сразу попросил кофе. И первая же чашка меня свалила. Что неудивительно: алкоголь меня бодрит, а кофеин спать не мешает. Я проснулся – меня не стали будить на обед, – лишь когда самолет начал снижение и у меня заложило уши. Я и без текилы вернулся в отличную форму.

– Еду нам уже запрещено подавать, но хотите пару круассанов вам разогрею? – мило улыбаясь, спросила славная круглолицая стюардесса.

– О да! Будут в самый раз, – обрадовался я. В последний раз мне удалось перекусить часов десять назад.

В Москве, как и везде, бизнес-класс выпускают из самолета в первую очередь. На трапе – нас высаживали на летном поле – я с наслаждением вдохнул воздух родины с легкими нотками керосина, резины и еще каких-то технических субстанций. В столице России тоже было бабье лето, но недавно прошедший дождь уже принес напоминание о скором наступлении настоящей осени.

У черной «татры» Эсквайра – во времена КГБ руководство ездило на более комфортном, чем «Волга», чешском седане – стоял молодой человек в строгом костюме. Увидев, как я спускаюсь, он в два шага перехватил меня у трапа. Пока он ставил в багажник мой чемоданчик, водитель успел открыть передо мной заднюю дверь. Все это – лишь с быстрыми рукопожатиями (руку всегда первым протягивал я) и парой банальных фраз типа «Нормально долетели?» – заняло меньше минуты. Другие пассажиры бизнес-класса еще только рассаживались в микроавтобус, а мы уже мчались к выезду с летного поля.

– В Жуковку? – спросил, обернувшись, встречавший меня парень.

– Да.

– Вы не волнуйтесь, там все в порядке. Я разговаривал днем с вашей мамой.

– Сказали ей, что я еду?

Парень замялся.

– Я не знал, как лучше. Знаете, сюрпризы в таком возрасте…

– Я как раз потому и спросил, – успокоил его я. – Вы все правильно сделали.

Маму мою надо знать. Она может сначала фыркнуть, даже если случилось что-то хорошее, а потом расцветет. Или в обратном порядке. Вот и сейчас она крепко обняла меня, расцеловала, а потом отстранилась и сказала строго:

– Кому пришло в голову тебя срывать? Ты же не с другого конца Москвы едешь.

– Как ты, мам?

– Да всякие дурацкие болячки! Давай не будем о ерунде.

Ну ладно: я же знал, кого расспросить в деталях, что с ней было не так.

– Договорились, – пообещал я.

– Ты надолго?

– На пару дней. Мне же еще по делам придется отъезжать.

Мама снова прижала меня к себе всем телом. Или сама прижалась – как посмотреть. Я поцеловал ее в макушку. Но она вдруг встрепенулась:

– Голодный, наверно! Я приготовила все, что ты любишь.

Я любил то, чего мне всегда не хватало в Америке: вареную картошку с укропом, икряную селедку с нерафинированным душистым подсолнечным маслом и ржаной хлеб. Ну и для чего-то крепкого я уже созрел. Я всегда привожу маме хороший коньяк. Я не особо любитель, но водку и подавно не пью. А мама считала, что когда сердце немного прищемит, чем вызывать скорую помощь, лучше выпить рюмку коньяку – и всё как рукой снимет. Но сейчас она просто смачивала в рюмке верхнюю губу.

Мы проговорили до утра. В основном говорила мама – делилась новостями. Она росла в детском доме, про своих репрессированных близких практически ничего не знала. Но с год назад, когда Эсквайр-Бородавочник позвонил, чтобы узнать, не надо ли чего, мама попросила поискать сведения о ее родителях. Ей привезли их следственные дела, в которых содержались и изъятые при обыске фотоснимки.

Я мало что знал о своих русских бабушке и дедушке – мама по молодости лет не могла их помнить. А тут ей передали и переснятые фотографии семьи моего прадеда – он служил лоцманом на Свири, реке, соединяющей Онежское и Ладожское озеро. Странное ощущение – увидеть этого пришельца из другого века, но из моей жизни. В кресле восседал могучий старец с окладистой бородой, какой мог жить и двести, и триста, и четыреста лет назад. Разве что одетый по городской моде конца XIX века. Рядом с ним примостилась на стуле его вторая жена, моя прабабушка, которая была лет на двадцать его моложе. За ними стояли их двое старших совместных сыновей в выходных костюмчиках, а в руках у прабабушки запеленатый младенец в чепчике – моя бабушка.

Пораженный, я только помотал головой, но мама поняла, о чем я:

– Да. За какие-то считаные десятилетия поменялось все, что существовало веками.

Тяжело опершись на столешницу, она встала, открыла ящик комода и достала оттуда шкатулку с украшениями.

– Вот что еще оказалось в деле, – сказала она, усаживаясь на старое место напротив меня. – Мне разрешили оставить его себе.