Сергей Костин – Пако Аррайя. По ту сторону пруда – 1. Туман Лондонистана (страница 4)

Я ехал на встречу не один, а со своим самым старым, самым близким, единственным настоящим другом. У Лешки Кудинова мать – полька, и воспитывала его польская бабушка. Его жена Таня, с которой они познакомились уже после нашей подготовки, тоже наполовину полька, только по отцу. То есть они оба прекрасно говорили по-польски. Так вот все сложилось: случайно – не случайно, но исключительно удачно. Потому что прослеживалось ли в их браке ненавязчивое подталкивание Конторы или нет, но в Англии Кудинов считался диссидентом, бежавшим с женой из коммунистической Польши. Он и жил там под фамилией жены – Возняк, как-то это помогло им с документами.

Лешка подхватил меня в городе – я просто пересел в его машину. Та, которая была нанята для встречи в аэропорту, поехала отвозить мой чемодан в гостиницу, а я уселся на переднее сиденье рядом со своим другом. Мы даже обняться не могли, так что всю дорогу только глупо улыбались и обменивались тычками в бок. И болтали мы не о деле, а обо всяких пустяках.

Правда, в какой-то момент Кудинов вспомнил все же, что должен передать мне временные документы. На сей раз это был мексиканский паспорт и водительское удостоверение на имя Мигеля Гомеса, пара кредиток, полицейский бейдж с номером, роскошные накладные усы и мохнатые черные брови с маленьким тюбиком специального гримерного клея. Еще в конверте был местный мобильный телефон. Я разложил свои приобретения по карманам, но то, что выдавало во мне американского гражданина Пако Аррайю, передавать через Лешку на хранение не стал. Я останавливался в отеле по своему паспорту как Пако Аррайя, да и телефон американский мне был нужен для связи с семьей и с работой. Пусть будет и то и другое. Этот мексиканский полицейский поживет пока в сейфе в моем номере.

Лешка был старым лондонцем, и за дорогой я не следил. Мы проезжали бесчисленные городки, переходящие один в другой и лишь изредка проложенные полями – в основном для гольфа. В одном месте Кудинов притормозил на расширении главной улицы, которое с натяжкой можно было счесть за площадь. Все места для парковки оказались заняты. К счастью, когда мы пошли на второй круг, как раз надумала отъезжать серебристая «мазда».

– Лешка, вон смотри! – воскликнул я.

Кудинов загадочно улыбнулся:

– Надо же какая удача!

Это был автомобиль Мохова.

Лешка пошел купить газету и убедиться, что хвоста за нашим связником не было. Два таксиста болтают, выйдя из своих машин. Пожилая женщина на велосипеде с корзинкой на переднем багажнике остановилась перед булочной. Небритый растрепанный мужик сидит на скамейке, широко расставив ноги, и жадно ест сэндвич, роняя крошки на землю. Он из всех самый подозрительный, но – а я внимательно слежу за ним – только жует, на нас не смотрит и не говорит ничего в спрятанную гарнитуру.

Кудинов вернулся в машину:

– Ну?

– Вроде все славно, – отчитался я.

Мы с Кудиновым не любим обычных для таких ситуаций слов – типа «чисто» или «спокойно», – все время что-то свое изобретаем.

Лешка поднажал на газ, и через десяток минут мы серебристую «мазду» нагнали – она еле ехала. Заметив нас в зеркало, водитель прибавил скорость. Мы подъехали к лесу, только-только начинавшему переходить от нивелирующей индивидуальность зелени к ярким краскам осени. В любом случае свое название Black Park, которое я видел на указателях, лес не оправдывал.

«Мазда» свернула на проселочную дорогу между двумя кущами деревьев, мы последовали за ней. Зашуршала под кузовом высокая подсохшая трава, еще пара неглубоких ямок – и Лешкин черный «ренджровер» остановился, почти уперевшись в бампер «мазды». Там было такое хорошее место под плотной кроной кустов бузины, как раз на две машины, – даже со спутника нас не засечь. Мохов уже вылез наружу и теперь шел к нам, поигрывая ключами.

Во всеобъемлющем и вряд ли окончательно разрешимом вопросе, меняются ли люди с годами или нет, я придерживаюсь отрицательного мнения. Нет, в сути своей не меняются. У меня с тех пор, как я стал задумываться над подобными вещами, появилась некая аберрация зрения. Я смотрю на ребенка и вижу вдруг, каким он будет, когда вырастет. И наоборот, взрослый человек становится для меня намного понятнее, когда я спонтанно понимаю, каким он был в детстве. Я не делаю для этого никаких сознательных усилий, это не усвоенная мной техника психотренинга (я даже не знаю, существует ли такая), все происходит помимо меня. Вот подходит к нам мужик слегка за сорок, такой уже немного потертый коврик с блестящими залысинами, с мешками под глазами, потерявшими белизну зубами и обозначившимся брюшком, а я вижу маленького вихрастого мальчишку, живого, как ртуть, проказливого и непослушного.

Он – я сейчас про Мохова – был когда-то таким вот шалопаем с гвоздем в заднице. Если он видел дерево, ему на него обязательно нужно было взобраться. Если ему попадалась щель – куда-нибудь в подвал полуразрушенного дома, – в нее непременно надо было протиснуться, даже если впереди была лишь сырая темнота. Таких детей не застать дома с книжкой: все свободное время они, как молодые псы, спущенные с поводка, жадно исследуют окружающий мир. Все необходимо попробовать, пощупать, а для предметов, до которых дотянуться невозможно, существует рогатка.

Образ этот был таким ярким, что чуть позже, когда мы уже прогуливались по просеке, я даже спросил Мохова:

– Слушай, у тебя же в детстве была рогатка?

Он не удивился – ответил охотно и по существу:

– У меня классная была – все завидовали. Деревяшку я сам в лесу подобрал – еловая, подсохшая, как железная была. А резинку мне мама из больницы принесла – широкую, бежевую, от какой-то медицинской штуки. У других-то ребят обычные резинки были, как в трусах, моя в три раза дальше била.

Мы все трое, как выяснилось, были ровесниками – Мохову тоже исполнилось сорок два. Непослушных белокурых вихров на голове у него давно не было; волосы поредели, потускнели и настолько оголили лоб и макушку, что он стриг их совсем коротко. К чему, правда, и я к тому времени пришел. Лоб моего связника полностью выдавал человека действия: он был узким и от бровей шел под острым углом; это называется латеральная ретракция. Нос у него был под стать: узкий, с тонкими нервными ноздрями. Если смотреть в профиль, кончик носа и конец залысин были на одной покатой линии, с небольшим порожком, отмечающим начало лба. Таков типичный портрет охотника. Не обязательно человека, который ради собственной забавы убивает невинных живых существ, получивших такое же право на жизнь, как и он сам, – охотника по отношению к внешнему миру.

У Лешки, кстати (я это всегда знал, просто сейчас они оба перед моими глазами маячили), ретракция не латеральная, а фронтальная. Что означает, что лоб у него не скошен, а, наоборот, возвышается от бровей практически вертикально. Это если смотреть в профиль. А анфас видно, что лоб не только высокий, но еще и как-то расширяется от висков. Так что у Кудинова места для мозгов много. Однако в подобных случаях вопрос в том, заполняют ли они выделенное для них обширное пространство целиком и имеют ли они поверхность, сплошь испещренную бороздками и извилинами, или же, наоборот, гладкую, как у гандбольного мяча. Томограмму его мозга я не видел да и не знаю, делал ли ее Лешка когда-либо. Однако по косвенным признакам драгоценное пространство у него, скорее всего, не пустовало, а поверхность органа должна была напоминать грецкий орех, что-то в таком роде.

При всем при том Кудинов не стал ни равным Эйнштейну, ни вторым Шопенгауэром, ни новым Берлиозом (у которого лоб как раз является хрестоматийным примером фронтальной ретракции). Он – гедонист и смотрит на жизнь с ироничной усмешкой созерцателя. Не брезгуя действием, даже очень любя приключения и риск, но ни во что до конца не вкладываясь. Способностей у него хватает, чтобы оставлять позади самых ревностных и старательных, однако успехи, равно как и неудачи, радуют его или огорчают лишь слегка, по касательной. Когда нас готовили, Кудинов взял себе первое кодовое имя Джойс, но он до сих пор похож скорее на Оскара Уайльда.

О том, что мы с Лешкой большие друзья, в Конторе знает, надеюсь, только Эсквайр. У нашего начальника в действующей обойме наверняка есть и другие нелегалы, неотличимые от настоящих американцев, но заняться данным делом он попросил меня именно по этой причине. Нам с Кудиновым не надо друг к другу притираться, выстраивать отношения, пытаться доминировать или, напротив, перекладывать ответственность на другого. Потому что времени на перетягивание каната не было.

Вопросов я поднакопил множество. С меня с лихвой хватило утреннего разговора по наитию, на основании собственных обрывочных знаний, и с необходимостью отделываться туманными фразами. Почему Лондон, когда речь идет о вербовке арабских наемников? Если это так, на что смотрят британские власти? Почему именно египтяне проявляют такую непримиримость к исламским радикалам? Наконец, нельзя ли было прояснить все подобные странности до встречи с агентом, а не после нее? На последний вопрос, кстати, ответа я не получил ни в ходе, ни когда-либо по завершении операции. Не тем людям его задавал.

– Почему Лондон? – переспросил Кудинов. – Ты «Бейрут-на-Темзе» слышал выражение?