Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 9)
– Юль, давай так. На бумаге. Бумага всё стерпит. Тебе проще будет написать ответы на мои вопросы?
Она кивнула.
– Да. Но я не уверена, что это поможет тебе простить меня…
– Главное, буду знать всю правду. А там посмотрим… Хорошо?
– Хорошо.
Я взял тетрадь с лекциями по «Всемирной истории», открыл её с обратной стороны и написал: «Как часто вы были с Максом близки? Любая интимная близость». Только хотел отдать, сразу замешкался. Из этих самых написанных мною слов вдруг напала на меня яростная, захватившая дух тревога. Сердце сжалось под её натиском и противно заныло. Отчего? Неужели так нелегка правда? Или приятнее пребывать в собственных иллюзиях? Ну, почему правда и собственные иллюзии никогда не совпадают?..
Юля сама взяла тетрадь из моих рук. Быстро написала ответ. Я, превозмогая тревогу, прочёл: «Часто». Хрустальные перегородки иллюзий затрещали и пронзительно рухнули. Осколки, как занозы, впились в пульсирующую ткань сердца, оставив жгучие бороздки, чем вызвали раздражение и гнев. Это заставило меня действовать решительнее.
Поэтому следующий мой вопрос стал более конкретным: «А секс? Тот раз, когда ты забеременела, не был единственным? Ты говорила, что было только тогда – один раз. Это неправда?»
«Это правда, – ответила она. – До беременности мы много раз пробовали, но у нас не получалось. Получилось только в тот раз».
«А после беременности было?»
Юля, взглянув в тетрадь, помрачнела и сказала вслух:
– Да.
– Часто?
– Редко.
«А в остальном тогда как – рукой или орально?» – написал я.
Её потемневшее лицо окаменело.
«И рукой, и орально».
Рухнувшие перегородки моих иллюзий потащили за собой перекрытия. Полный обвал. Горы никчемного хрусталя. Сердце захлебнулось кровью и замерло. Дурак. Ну, почему я не верил Максиму, когда он рассказывал под пиво о своих успехах на Юлином фронте?..
Вот она – правда… Всё прояснилось. На этом можно было «допрос» и завершить. Но внутри меня стоял такой озлобленный, нервный хаос, такое отчаяние, что я не мог остановиться. Открыв тетрадь, вывел издевательски крупные, ровные буквы: « А анальный секс?»
Прочитав вопрос, Юля вздрогнула. Её каменность потрескалась, и через трещины хлынул мутный поток жизни. Вместе с подавленностью. Вместе со страданием. Вместе с болью.
Она писала никак не меньше пяти минут, ни на миг не прекращая движение руки. А когда закончила, то брезгливо протянула тетрадь, как нечто грязное, и, соскочив со стула, бросилась ко мне, упала на колени и обняла меня мёртвой хваткой.
– Серёженька мой, прошу тебя, прости меня… Я люблю тебя!..
Я «нечто грязное» не побрезговал и прочёл.
«Ну, какой анальный секс?! Ну, почему ты так со мной? Почему ты меня нисколько не ценишь и не уважаешь? Да, у нас с Максом всё было. Мы всё с ним пробовали… Он же мой бывший молодой человек… Я давала ему всё, о чём он просил. Я была его девушкой, я принадлежала ему, всё моё тело принадлежало ему. Но об анальном сексе и речи не шло! Я не… Серёжа, прости меня! Мне жаль, что всё это с Максом произошло в моей жизни. Мне больно от того, что моя прошлая жизнь причиняет тебе боль. Но, послушай меня, любимый мой, забудь ты это, чтобы и я могла забыть, вычеркнуть, выбросить вон. Это прошлое. Это история – и всё. Прошло – и нет. А мы с тобой – есть. Я люблю тебя!»
То ли скрип. То ли шуршание. То ли хруст. Ах, кажется, так мои босые ноги растерянно описали круг на верхушке огромной груды хрустальных осколков.
Я на вершине хрустальной горы. Ветер. Величественное лазоревое небо с холодным солнцем в зените. А вниз смотреть страшно. И вдаль, и под ноги. Страшно подступить к краю. Страшно сделать неловкое движение. Ноги бесчувственны, хрупки, как и сам хрусталь под ними.
Что с моими ногами? Как они меня сюда привели? Зачем они меня сюда привели? Пустота, глухота лазоревого неба. Ветер, словно вечность, беспрестанными стылыми порывами в моём беспрестанном топтании на месте. По кругу. Снова то ли скрип, то ли шуршание, то ли хруст. Не чувствуя ног…
Прислушался. Нет, это плач. Юля плакала, уткнувшись мне в плечо.
– Ты ничего мне не оставила. Всё отдала ему, – сказал я безрадостно, горько улыбнувшись и с трудом сглотнув вязкую горечь. – Бедная Юля… Тебе двадцать лет, но для тебя уже не может быть ничего нового. Ты всё узнала, всё попробовала… И не с тем, кого любишь, а с тем, кто тебе теперь противен и кого ты хочешь забыть…
– С тобой у меня всё по-новому… – всхлипнула она.
– По ещё не забытому старому.
– Серёжа, это прошлое…
– Да. Прошлое. Твоё с Максимом. Настоящее. Твоё со мной. И… будущее. Твоё с кем-то другим.
Её горячее от слёз лицо отпрянуло от моего плеча.
– Ты хочешь… уйти от меня?
Я опять улыбнулся. Искренне. Для неё.
– Нет. Ты сама от меня уйдёшь.
– Не говори так. Ты делаешь мне больно. Я ведь люблю тебя, Серёжа.
Она перестала плакать и устало посмотрела на меня.
– Разлюбишь, – сказал я. – Всё разлетится на осколки. Мне тоже больно, Юль. Ну и пусть… Сделай мне ещё больней.
Угрюмский род /
Русская семейная сага
Пролог
Я родился и живу в древнем русском городе Угрюмске. Он вот уже тыщу лет стоит неприметной тёмной точкой на необъятных просторах нашей родины – там, где великие реки Угрюм и Морока впадают друг в друга.
Старая часть Угрюмска – кремль из облезлого красного кирпича да вся эта вековая дряхлость, при виде которой сердце мгновенно настраивается на патриотический лад, а попросту говоря, начинает ныть, – как раз целиком располагается на крутом берегу, похожем на клин, между двумя реками.
Новая часть города – где, собственно, в основном, и живут люди – находится за Угрюмом. Вообще это и есть Угрюмск. Районы, кварталы, как хорошо сказано в одной песне (а из песни слов не выкинешь), и жилые массивы – всё там. Ну и я, конечно, тоже там живу.
Есть ещё Заморочье. Эта часть города находится, что уже понятно должно быть из названия, за Морокой. Если у городов, как у людей, бывают лица и задницы, то Заморочье – точно задница Угрюмска. Там жуть и хаос, и даже Бог не может ничего с этим поделать: смотрит со своего облака и тяжко плачет. И тогда в Заморочье идут серые дожди, и становится вообще кошмар. Все эти бесконечные лабиринты сельских домов, бараков и промышленных зданий окончательно поглощает мистический туман безысходности.
И так оно и есть: из Заморочья нет выхода, кроме длинного, словно скелет доисторического чудовища, железобетонного моста, связывающего ту неприглядную задницу с остальным Угрюмском. Когда по нему пыльно, как от несущегося табуна коней, едут тяжёлые грузовики, кажется, что он гулко стонет и чрез силу скрипит своими железными зубами.
Если не живёшь в Заморочье, то тебе там лучше не появляться. Там люди злые, на жизнь отчаянно обиженные и потому им всё можно. Там даже дети смотрят на тебя так, будто ты им что-то должен.
Но хочешь или не хочешь – всё равно туда попадёшь когда-нибудь. Потому что в Заморочье с давних времён функционирует оно – жизненное сердце Угрюмска: ЕБПХ. На ЕБПХ из нефти и газа делают броню родины.
Я работаю на ЕБПХ. И мой отец там работает. И дед там работал, и даже прадед застал. Там вообще половина Угрюмска работает по сменам, а другая половина – та, что не на ЕБПХ, – вечно ищет работу. Так что ЕБПХ – это мечта любого угрюмца: устроился туда – и на всю жизнь при деле.
Во времена прадеда ЕБПХ называлось «Красное знамя», во времена деда – Угрюмстройтехмаш, при отце сперва Угрюмтранс, затем Угрюмпром, но суть его из века оставалась той же: надо много людей, даже если платить им нечем. Прадед в 50-е работал за трудодни, дед в 70-е тащил всё, что плохо лежало (а лежало всё плохо), отец в 90-е месяцами не получал зарплату, я же – ничего, за ипотеку есть, чем платить, и на том спасибо.
Впрочем, в Угрюмске так: ЕБПХ или нет, все пути всё равно ведут в Заморочье. Там, на окраине, за промзоной, большое пустынное поле, трава да бурьян и стихийные свалки, а на поле том – городское кладбище.
На нём все мои ушедшие в мир иной предки и родственники. Семь могил, в каждой рассовано по два-три покойника; на Пасху пока обойдёшь все – самому в какую-нибудь лечь захочется. Это семья, все там будем.
Я – тупиковая ветвь семейного древа. С женой живу уже пять лет, а детей нет. И не планируется, потому что мы не хотим. А все отчего-то хотят. Они говорят, что я должен воспроизвести род и что люди вообще должны и обязаны производить в мир других людей, так устроена жизнь. Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь. А коли сказано – так делай.
Но я не делаю. И пытаюсь как-то ото всех отбиться, чтобы не лезли: с одними отшучиваюсь, перед другими оправдываюсь, с третьими ругаюсь. Я говорю им, что и без меня есть кому воспроизвести род, что род не оскудеет и что неприлично им лезть, куда их не просят. Однако же они всё равно лезут и требуют от меня воспроизведения рода. Они почему-то обижаются, грозят, что я ещё пожалею, и смотрят на меня глазами, полными скорби.
До того достали, что я решил написать про них книгу. Книгу о моей семье. О моих прадеде и прабабке, о двух дедушках и двух бабушках, отце и матери, и дядях и тётях, и братьях и сёстрах, и всех родственниках, даже до седьмой воды на киселе, включая сына маминой подруги, который вроде бы приходится мне четвероюродным племянником.