Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 11)

От прадеда ему достался смиренный нрав и желание всем угодить, а от прабабки – острый язык. Поэтому на людях он терпел и поддакивал, лишь бы чего не вышло, а заглазно каждого разоблачал по самые мамкины норки, так что я сызмалетства обо всех узнавал много интересного, познавательного и того, что никому нельзя говорить.

Сразу после армии дед поступил работать на «Угрюмстройтехмаш» (тогдашнее ЕБПХ) и проработал там до пенсии. В 1966-м женился на моей бабке, и пока не дали свою квартиру, они жили с её родителями в их доме на улице Советской в старом Угрюмске. Там теперь тётка живёт.

В 1967-м у них родился мой отец, в 1970-м – та самая тётка. Отца назвали Лёнькой, тётку – Ленкой. А в 1971-м им дали в Рабочем посёлке за Угрюмом двухкомнатную квартиру. Это наше родовое гнездо.

В 70-х деда сделали бригадиром, в 80-х мастером цеха. Что подняло материальный достаток семьи на новый уровень: честно поворованное пошло на благоустройство родового гнезда и прадедовского дома в Божьих Росах. В то время дед ещё не пил и усердно тащил всё в семью.

В 90-х родину залихорадило, вместе с ней залихорадило и деда. Его сняли с мастеров за пьянку и заставили грузить вагоны. Тогда он как-то сразу надорвал здоровье, стремительно состарился и едва дотянул до пенсии. Умер в 2007-м от народной болезни: не смог выйти из запоя.

Мне было шестнадцать лет, и я хорошо помню его похороны. Тьма народу собралась отовсюду: и Василий Макарыч со своими, и Пётр Макарыч, и вся бабкина сторона, и даже те, кого я и знать не знал. Они оживлённо ели и пили, и все как один говорили, какой замечательный человек был мой дед, Иван Макарыч. А потом даже плакали.

Я же сидел в неприметном углу, глазел на них, и мне казалось, что они говорят про какого-то другого человека, а не моего деда. Я-то видел его каждый вечер сидящим на кухне с мутными подпитыми глазами и опухшим, бессмысленным лицом. Он молчаливо и размеренно опорожнял поллитровку и шёл спать. И если и говорил что-то, то только затем, чтобы кого-нибудь из присутствовавших позже на похоронах ещё раз желчно подковырнуть.

А теперь думаю – про него они говорили. Просто он и сам не знал, что он такой. И поэтому прожил не свою, а случайную, чужую жизнь. Жизнь бревна, проплывшего по медленным водам великой реки Угрюм.

Бабка

Моя бабка, Мария Дмитриевна, в девичестве Сидорова, пережила деда, как и прабабка прадеда, на десять лет, хотя с молодости имела какую-то хроническую болезнь, отчего постоянно как бы подкашливала. Или же это у неё не болезнь была вовсе, а стеснительный характер: прежде чем что сказать – надо покашлять, дабы привлечь к себе внимание. И так характер перешёл в привычку, а уж привычка и правда в болезнь. За это покашливание прабабка прозвала её чахоточной, хренов типун ей на язык.

Тут надо сказать и про других прадеда с прабабкой, родителях моей бабушки, а происходила она из интеллигентской семьи. Отец, дед Митя, был баянистом в Доме культуры и играл на свадьбах. Мать же, Нина Ильинична, работала учительницей в школе №1 и даже ещё успела поучить уму-разуму мою тёщу и разукрасить двойками её дневник.

Я их не застал, они оба умерли в 80-х. На фотографиях в бабкином альбоме дед Митя – круглолицый, курносый, с кудрявистым чубом, в общем, видный мужик, а Нина Ильинична – невзрачная, но глаза зыркие и суровые, как у красного комиссара, ведущего пламенную и бескомпромиссную борьбу против врагов советского власти и их пособников.

Ещё у моей бабушки была старшая сестра, Марфа Дмитриевна. Она вышла замуж за военного из Взвейска. В нашей семье все его уважительно величали по имени-отчеству – Борис Михалыч, даже прабабка и та называла благочинно – «генерал», хотя он дослужился только до подполковника.

По этой бабкиной линии у меня есть два двоюродных дядьки: дядя Миша и дядя Коля. А от них троюродные братья и сёстры. Мы их называем в шутку «взвейская родня», а если серьёзно, то по фамилии – Сердюковы. Они раньше приезжали часто, а как дед с бабкой умерли, то перестали. Впрочем, о них речь пойдёт позже.

А сейчас стоило упомянуть лишь потому, чтобы показать, какие все на бабкиной ветке характерные, так что голыми руками их не возьмёшь. Дед же мой бабку голыми руками взял. Всё равно что отрезал оттуда не своё.

Бабка была покладистая и будто немного пришибленная. Точно кто в молодости тюкнул её по головке, и она поплыла, ухватившись за дедовское бревно, сама не зная куда. Ну, может, это любовь её тюкнула. Но я не верю. В Угрюмске любви отродясь не было, а только святой долг перед родиной и продолжением рода.

Однако меня бабушка любила, это уж точно. Если вдруг нет защиты и понимания ни от матери, ни от отца, ни от деда, то беги к бабке, уткнись к ней в подол и реви безжалостно, она-то поймёт и защитит.

Её лицо – как тусклый ночник в моей комнате, засыпаешь под него тихо и спокойно. Её руки – как две мягкие подушки, от которых пахло чем-то вкусным. Её слова – как та сгущёнка, какую она приносила с работы.

Это в детстве, когда мы жили все вместе. Вскоре после смерти деда мы уехали жить в новую квартиру, а в старой бабушка осталась одна. Болела всё время и ждала в гости. Иной раз заедешь к ней, а там всё, как в прошлом: герань на подоконнике, запах «Ландыша серебристого» и позывные «Маяка» из радиоприёмника. Только она сама раз от раза делалась всё бледнее, точно вечерние сумерки, и уже мало была похожа на ту мою бабушку из детства. Я вырос и всё понимал: за сумерками всегда наступает ночь.

Как и все, долг родине она отдала: всю жизнь проработала поваром в столовой Рабрыбхоза. Продолжению рода тоже. Вот, собственно, и всё.

Похоронили рядом с дедом. Годы жизни: 1949—2017.

Отец

У моего отца – сухое, костлявое тело, лысина и усы, которые он не брил, кажется, с тех пор, как пришёл из армии. И ещё странный живот, будто приставленный: сам худой, а пузо торчит, точно проглоченный мячик.

Мать говорит, что это у него от нервов. Где-то раз в месяц на ЕБПХ случается авария – какая-нибудь труба лопается, нефть и газ вытекают, и всё производство останавливается. Тогда вызывают отца и ещё человек двадцать таких, как он, и они лезут в вытекшую жижу затыкать дыру. В этой жиже не то что бы страшно (все привыкшие), но нервы всё ж таки на пределе, потому что в любой момент может рвануть. Отец потом покупает ящик пива и весь день пьёт, глядя в телевизор. И нервы у него успокаиваются.

Он дорожит своей работой, так как она ему досталась по блату. Дед в 90-х, когда ещё был мастером, поговорил там с кем-то, а этот кто-то ещё с кем-то поговорил, так и взяли, но сказали, чтоб не подвёл. Нельзя было того, кто поговорил, подвести. Так что даже и теперь боязно подводить.

Отец мой – из поколения шпаны, которая гоняла на мотоциклах по городу, цистернами глушила портвейн и разлагала своими непотребствами одряхлевший советский уклад. Он мог переплыть Угрюм с сигаретой во рту и заявиться домой под утро с фингалом и лахудрой в сетчатых колготках. Его комната была обклеена голыми тётями и дядями с женскими волосами, а под подушкой он прятал кастет и кассеты «Красной плесени».

В общем, таким сложно доверять ответственную работу. Прабабка в свойственной ей манере называла его несчастным алкоголиком, которого для науки надо отправить валить лес в Сибирь. Может быть, Бог услышал эти её святые молитвы, и поэтому отец попал в армии в стройбат, а оттуда пришёл познавшим жизнь без прикрас и в скором времени взялся за ум.

Пошёл на работу, где нельзя подвести, затем женился и продолжил род. Так появился я. Есть фотокарточка на фоне роддома: отец держит белый в цветочек свёрток со мной, мать держит отца под руку, дед держит какие-то сумки, бабка ничего не держит и потому не знает, куда деть руки. Все очень серьёзные, но одухотворённые, как люди, которые сделали важное дело, так что и другим теперь не стыдно в глаза посмотреть.

Но если дед с бабкой вздохнули спокойно, то вот прабабка, когда на ком поставила крест, держалась того крепко и до самого конца. Нервов отца она не понимала и по прошлой памяти продолжала посылать его в Сибирь валить лес, пока он не облысел, а она сама не померла.

В 90-х ЕБПХ звалось Угрюмтрансом. Приезжали и уезжали вагоны, которые грузил дед, а зарплату платили раз в полгода. Но надо было кормить семью, поэтому отец полгода работал забесплатно. Иногда, правда, случался левак: мордовороты в малиновых пиджаках, подъезжавшие ночью на чёрных бумерах, вежливо, но очень убедительно просили сделать дыру в трубе по их надобности намеренно, за что давали на водку. Отец приходил от них всегда пьяный, но довольный и с подарками.

В 2000-х «Угрюмтранс» переименовали в «Угрюмпром», и зарплату стали давать каждый месяц. Мордовороты частью сели в тюрьму, а частью в кабинеты «Угрюмпрома», и тогда эти за службу в дружбу вознаграждали уже не подарками, а премиями в конвертиках. Отец приходил от них трезвый, но всё равно довольный, а подарки покупал сам.

В конце 2000-х матери достался по наследству родительский дом в Заморочье. Отец продал его, добавил накопленное и купил квартиру, двушку в новостройке в Рылово. Рылово – это микрорайон за Угрюмом. Вот именно туда мы и переехали из старой квартиры.

Так исполнилась самая заветная и, вероятно, единственная в жизни отцовская мечта: купить собственную квартиру. Обыкновенная история про то, как Угрюмск перевоплотил хулиганистого парня из 80-х в угрюмого типа, продавшего душу дьяволу за место под солнцем.