Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 12)

Когда-то отец играл на гитаре, и я это ещё помню, но со временем разучился и взял в руки дрель. Если не спит и не работает, и не лечит пивом нервы, то жужжит соседям назло, дырявит свои квадратные метры.

Мать

Мать у меня – из Заморочья. Страшно представить, сколько отцу не посчастливилось из-за неё подраться. Заморочинские своих девок без боя не отдают. Уймище угрюмских пацанов полегло в этих боях.

Познакомилась она с отцом, как сама рассказывала, в Пионерском парке на Угрюмской набережной. В конце 80-х там была дискотека в летнем амфитеатре. Это такая круглая коробка размером с хоккейную, ограждённая железным забором, – без крыши, со сценой под навесом. Там летом, каждые субботу и воскресенье, устраивали шабаш для советской молодёжи.

Съезжались со всего города – и угрюмские, и заморочинские. После дискотеки – кто дрался, а кто шёл целоваться на берег Угрюма. Думаю, отец там и просиживал с матерью до самого утра, но утром всё равно приходилось провожать её в Заморочье, так и получал фингалы. А может, было и не так, и одной из тех лахудр в сетчатых колготках, про каких рассказывала прабабка, как раз была моя мать.

Или вообще всё не так. Мать после школы окончила швейное ПТУ, а оно стоит прямо возле Пионерского парка. Это и сейчас работает: если ты парень и хочешь познакомиться с девушкой, то иди к швейному ПТУ, колея протоптана не одним поколением Угрюмска.

Как бы там ни было, после ПТУ мать скоропостижно вышла замуж за моего отца и так же скоропостижно родила меня. Матери было двадцать и отцу столько же. Время, когда продолжение рода является если не ошибкой молодости, то стечением таких непредвиденных обстоятельств, что и нечего говорить.

В 90-е в летнем амфитеатре в Пионерском парке открыли рынок, и мать там продавала шмотки из Турции. Это отцов дядя, Василий Макарыч, её сподвиг. Он тогда решил стать бизнесменом: сам ездил за товаром, её же по-родственному заставил стоять у развала. Родственник обманывал и платил за работу копейки, поэтому Бог его наказал: бизнес прогорел в 98-ом.

Зато мать научилась торговать. Сперва работала в палатке на улице Советской, там раньше было много палаток. Затем в мясном павильоне в ТЦ «Угрюмские просторы». А теперь в магазине «Пятёрочка» в Рылово – прямо рядом с домом. Может, и ещё где работала, но всегда в торговле.

Мать – высококвалифицированный продавец. Даже можно сказать – продавец по жизни. Потому что всё, что есть в жизни, она подразделяет на две категории: то, что продаётся хорошо, и то, что продаётся плохо. В первой – всё хорошее, а во второй – всё плохое. По этой причине сериалы, киллеры, батюшка в церкви, Путин, докторская колбаса и так далее – хорошее, а салат из морской капусты, конфеты «Цитрон», книги, недвижимость в Заморочье, кошкин приплод и прочее – плохое. Иногда она пересматривала вещи и легко переводила кое-что из одной категории в другую. Так, например, Советский Союз из плохой перешёл в хорошую, когда все вдруг стали ностальгировать, а её кумир молодости Евгений Осин – из хорошей в плохую, когда пропал из телевизора.

Когда-то моя мать была худенькой девчушкой со смешными, будто бы удивлёнными глазами – будто ей кто-то что-то сказал эдакое, и она тому немало удивилась: «Да ладно?» А теперь моя мать – это пожилая женщина необъятных размеров с заплывшими глазами, похожими на узкие щёлки.

Через эти щёлки она смотрит на мир и всё про него знает. В одной щёлке она видит хорошее, в другой – плохое. И спорить бесполезно. Она всё знает. Но, пожалуй, я ещё не встречал на свете более скучного человека, чем моя мать. Достаточно просто взглянуть на неё, чтобы тебе стало скучно жить и захотелось пойти повеситься.

Она просто пикает товары на кассе своего супермаркета и всё знает про этот мир. А моя прабабка называла её профурсеткой – девушкой лёгкого поведения. Ни в ком прабабка не ошибалась так, как в ней. Нет лёгкости, ни единого грамма. Только тяжесть во всём. Тяжёлая и необъятная скука.

Или же прабабка что-то другое имела в виду?

Другие дед и бабка

Родители матери, то есть другие мои дед с бабкой, нашу семью не жаловали отчего-то, держались отстранённо, как чужие. И лишь через много лет, когда остарели совсем, вдруг начали налаживать родственные связи.

Дед – Николай Осипович Столяров – был маленьким, но крепким, коренастым мужичком с грубоватым характером. Работал он шофёром. Мать рассказывала, будто раньше он возил на чёрной «Волге» райисполкомовских начальников и к его машине даже подходить было нельзя.

Чёрную «Волгу» я не видел, видел красный «Камаз», который стоял возле их дома в Заморочье. Но к нему всё равно нельзя было подходить, дед ругался. Помню, я очень хотел, чтобы он прокатил меня на том «Камазе», но он ни разу не прокатил.

Я видел этого деда несколько раз в детстве и несколько раз потом – когда они с бабкой приходили к нам в гости «налаживать родственные связи» и дарили мне подарки, запоздавшие лет эдак на десять, чем приводили меня в смущение. Игрушки, конфеты, энциклопедии для мальчиков. А я уже школу заканчивал и с девочками встречался.

Что им мешало дарить подарки в подходящее время – загадка. Не знаю, может быть, они с прабабкой моей не хотели знаться: деда Николая она называла жмотом, а бабку Варвару – требухой. А едва та померла, то они и оттаяли. В общем, чужая душа потёмки.

Бабка – Варвара Семёновна, грузная тётка с бледным лицом, – была помягче деда, могла и приласкать иногда, но так, прохладно, как одолжение вроде бы или необходимость. Детей же принято погладить по головке иной раз. Поэтому я её больше любил, конечно.

Бабку у нас все больше любили. Во-первых, потому что несчастная она (попробуй, поживи с дедом Николаем всю жизнь) и сирота, как про неё говорили. А во-вторых, за золотые руки. Порой она передавала нам гостинцы собственного изготовления: солёные огурцы – пальчики оближешь, вязаные носки и варежки – тёплые-претёплые, а уж если торт испечёт – так вообще праздник. В общем, если подумать, хорошая была бабка.

Помню из детства, что с ними ещё жила какая-то древняя старуха – её звали бабка Матрёна. Это мать Николая Осиповича, то есть ещё одна моя прабабка. Она сидела на крыльце, держась за палку, и грозно молчала.

А однажды я игрался рядом с крыльцом, и она спросила меня: «Это ты хтой-то такой есть, а?» Я испугался и убежал к матери. Мать сказала, что бабушке девяносто лет и не надо её беспокоить.

Больше про бабку Матрёну нечего сказать, кроме того, что мужа её, отца Николая Осиповича, убили на войне и его фио даже выгравировано на мемориальной доске на площади Победы. Бывает, я пройду мимо мемориала и, хоть и видел сто раз, обязательно прочитаю: «Столяров Осип Архипович». И гордость берёт оттого, что мой прадед тоже погиб в боях за родину.

В 2005-м дед Николай умер от инфаркта, а бабка Варвара не смогла и года без него прожить, померла вслед за ним. И дом в Заморочье достался моей матери. Отец обрадовался и стал его продавать. Но дом долго никто не хотел покупать – он большой, но старый и гнилой. Два года не продавался, и только когда отец психанул и сбавил цену, на него нашлись покупатели.

На том и закончилась история Столяровых – моих деда и бабки по матери. И пусть они были не такие, как дед с бабкой по отцу, – те близкие, а эти далёкие, – забывать их тоже грех. Поэтому на Пасху, когда обходим все наши могилы, помолчим-поглазеем и на них.

В их могиле лежат трое: Столяров Николай Осипович (1930—2005), Столярова Варвара Семёновна (1937—2006) и Столярова Матрона Степановна (1905—1997). Все молодые, красивые, прямо не люди, а ангелы божии.

Детей у деда Николая и бабки Варвары было двое – Людмила, моя мать, и Юрий, её старший брат, мой дядя. Он уехал покорять Москву, видно, ещё при Союзе, потому что всегда приезжал в Угрюмск, как то и прилично настоящему москвичу, редко и с плохо скрываемым пренебрежением, то есть всем видом показывая, что укоренился в столице на века.

Я его и не помнил, и не видел, и не знал. И думал, что никогда уж и не узнаю. Однако всё же узнал и очень хорошо. Недавно дядя Юра вернулся неожиданно для всех в Угрюмск и потребовал себя уважать.

Ох, уж этот дядя. Вспомнишь про него, и на ум сразу идёт поэзия: «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог…» Дядя удивил. Но про него я расскажу, когда наступит его очередь.

Тётя

А сначала про тётку. Ту, что родная сестра моего отца.

Моя тётка, Елена Ивановна Смертина, любит и ценит в жизни три вещи: деньги, только деньги и ничего, кроме денег. И сколько не дай – будет мало. Если она и миллион в лотерею выиграет, то в этот же день начнёт ныть и жаловаться, что ей на что-то не хватает денег.

Прабабка нарекла её прорвой, и это в точку. У тётки внутри мешок с огромной дырой, в который чего ни кинь – всё равно пусто. Да не просто мешок, но говорящий и сильно алчущий, он постоянно просит и просит: дай, дай, дай. И его ничем и никогда не угомонить.

Поэтому тётке всегда кто-то что-то должен, и того, кто ей должен, она изводит до полного изнеможения. Например, своего бывшего мужа. Муж двенадцать лет изнемогал, потом изнемог, всё ей оставил и убежал к матери в деревню Старые Сопли, что находится где-то в заморочной стороне.