Сергей Корнев – С. У. Д. Три неоконченные повести (страница 2)

– Не знаю… Я ничего не знаю. А больше всего я не знаю то, как мы можем дальше быть вместе. У нас есть только прошлое. Без всякой надежды на будущее.

– А настоящее?

Ах, настоящее!.. Как же надоело это настоящее! Секс и бесполезные разговоры, а потом невыносимая, не имеющая никакого выхода боль – вот и всё настоящее. Юля, Юля, Юля. И, собственно, при чём здесь Юля?

Мне не хотелось ему отвечать, мне не хотелось с ним говорить. Я плакала, и он не посмел больше задавать мне вопросы. Не посмел больше выходить из себя и повышать на меня голос.

Нет, не из себя – за то долго время, что мы были вместе, мне удалось хорошо его узнать. Да, он такой. Гордый и несчастный в своей гордыне.

Вдалеке показался мой дом. Я так обрадовалась ему, что позабыла и про холод, и про пронизывающий ветер, и про замирание, и про дрожь, и про страх. Слёзы лились по щекам, но меня это уже не тревожило. Вот-вот мне предстояло забрать свою руку от самого близкого и самого чужого на свете для меня человека. И наконец остаться одной. Пусть и не окончательно, не теперь навсегда, но стать свободной от него.

Он довёл меня до подъезда и спросил, как и вначале, глухо:

– Юль, что случилось? Что с тобой происходит? Почему раньше было по-другому? Почему теперь так – и нет надежды… на будущее?

– Ты не хочешь меняться, ты не хочешь понять меня, подстроиться…

– Но зачем подстраиваться? Нужно быть собой.

Я попыталась избавиться от слёз, но не получилось. Его слова сделали мне больно. Что-то оборвалось у меня внутри и ринулось наружу отчаянным криком:

– Я всегда под тебя подстраивалась! Серёж, слышишь?! Всегда!!!

Его глаза сверкнули странным, каким-то новым, незнакомым мне огоньком и потупились.

– Не пригласишь? – коротко, еле-еле улыбнулся он.

– Нет. Прости, мне завтра рано вставать.

Фрагмент 3. Макс

Март 2006 года

Зимний парк утопал в печальном тусклом свете редких фонарей. Вечерело. Было тихо и морозно. Подтаявший под дневным солнцем снег покрылся ледяной коркой и блестел. Колюче так и ядовито. Задумчиво высились тёмные стволы деревьев. Между ними спускалась вниз к опустевшей детской площадке широкая лестница из гладкого серого камня.

– О, давайте здесь встанем, – предложил Серёга.

Он освободил плечи от чехла с гитарой, положил его на мощный парапет и поёжился. Лёха, глядя на него, «разоблачаться» не стал.

– Так теплее, – флегматично заметил он и немного приподнял воротник куртки.

Три бутылки пива, звякнув друг о друга, очутились всё на том же парапете, но их почему-то никто не трогал. Они так и стояли, вбирая в себя стужу камня, угрюмо и задумчиво, совсем как тёмные стволы деревьев.

– Таки начинайте уже вашу «традицию», – поторопил всех Виктор. – Мне домой надо.

– Да подожди ты!.. – огрызнулся Лёха. – Разговор есть… – он осёкся, обвёл всех тяжёлым взглядом и вдруг выпалил: – Короче, пацаны, у Макса проблемы!

Виктор сконфуженно закурил, а Серёга, вдруг круто повернувшись ко мне, спросил с непонятным холодком в голосе:

– Что у тебя случилось, Макс?

Я смутился от такой его реакции – то ли он чересчур прозорливо догадывался, в чём дело, то ли уже всё знал. И если знал, то почему этот «холодок»? Меня опередил Лёха, потому что мне трудно было найти нужные слова, чтобы скрыть своё смущение.

– Юлька «залетела» от Макса. В выходные родоки приедут – его и её. Надо что-то решать. Или аборт, или…

– Какой аборт?! – перебил Лёху Серёга. – Пусть рожает! – он вновь посмотрел на меня, и я увидел его стеклянные глаза, от которых повеяло уже не мартовским непонятным холодком, а настоящим декабрьским холодом – беспросветным и неумолимым. – Всё, Макс. Игры закончились. И детство с ними тоже. Мужик должен отвечать за свои поступки. Мы поможем тебе, в чём надо. Бросай универ, ищи работу. Квартиру снимете. Деньги соберём. Никакого аборта, Макс. Это убийство. Это убийство твоего ребёнка, ты понимаешь?..

Я отвернулся. Взгляд обречённо упал на обледенелые ступени лестницы и дальше вниз – на опустевшую детскую площадку. Мне более, чем кому-либо из моих друзей, было понятно, что детство закончилось. Да, так – беспросветно и неумолимо.

– Мы обязательно поможем, – решительно заверил Лёха. – Да, пацаны?

– Да, – кивнул Виктор. – Ну, чего там с вашей «традицией»?

Мы поспешно открыли пиво и звонко, чувственно, стукнулись.

– За Макса. И Юльку, – сказал Серёга. – Кстати, как там она?

– Вроде ничего, – ответил я, жадно опрокинув в себя огромный глоток пивной горечи, так что слёзы выступили на моих глазах. – Молчит. Как обычно…

В тот момент мне не хотелось ни с кем говорить о ней. Какие слова? Никакие слова не могли растопить лёд нашей с Юлей безысходности, как и слабое мартовское солнце не смогло растопить снег, который теперь блестел под унылым светом редких фонарей. Колюче так и ядовито. Это только моё. Это только моё. Мне лучше молчать, как Юля. Приехать в общагу, подняться к ней в комнату, лечь рядом и обнять. Молча. И обо всём на время забыть.

Мы быстро выпили пиво и разошлись. Лёха с Виктором направились к выходу из парка, Серёга и я – вниз по лестнице, к детской площадке. «Да, – вдруг подумалось мне, – детство не просто закончилось, оно вырвано с корнем – может, поэтому так больно где-то там внутри, где когда-то было моё детство».

Фрагмент 4. Виктор

Июль 2007 года

Теперь мне ясно совершенно точно – тогда всё и закончилось. Один за другим ушли из группы Макс и Лёха. И хотя быстро появились новые люди, первое, такое искреннее чувство пропало навсегда. Но надежда и наивность не давали осознать это со всей прямотой, с какой только может смотреть правда в твоё лицо.

Серёга в то время снимал комнату вместе с Бородиным, не совсем вменяемым чудаком, но зато при немалых родительских деньгах. Немалые деньги они тратили удивительно быстро – в основном, на бухло. Едва хватало на еду и плату за комнату.

У Бородина едва хватало денег на билет, чтобы раз в неделю съездить домой за деньгами. У Серёги едва хватало здоровья на беспробудное пьянство и нездоровые чудачества не совсем вменяемого соседа. Кажется, втайне они едва терпели друг друга.

Тем летом я ходил к ним почти каждый день. Чтобы посмотреть правде в глаза. И не мог увидеть там никакой правды. Возможно, я сам приносил им немного правды. А уносил от них лёгкий дурман невменяемости, что позволяло мне вновь и вновь возвращаться.

– Здорово, – Серёга сухо протянул мне руку.

Я поймал его взгляд – бледный, погасший, больной – и ответил как можно бодрей:

– Здорово! А где Бородин?

– Уехал за деньгами.

– А-а… – со скрытой усмешкой протянул я. – Таки странно. Он же недавно ездил.

– За комнату надо платить. Денег нет.

– А-а… – моя повторная усмешка, чуть было не сдав себя со всеми своими скрытыми потрохами, виновато умолкла.

– Вить, дай взаймы. И пойдём, что ли, прогуляемся, пивка попьём. Не могу я здесь больше находиться.

Мы спустились вниз, вышли на улицу и побрели куда-то – неспешно и бесцельно. Серёга, купив пиво, заметно оживился.

Я пытался заговорить о музыке, но он всё время переводил тему то на деньги, то на свою депрессию, то на чудачества Бородина. Часа за два описав внушительный круг, мы вернулись к изначальной точке – палатке возле подъезда. За это время пивной хмель из Серёги выветрился, он снова помрачнел и, порыскав в карманах мелочь, купил ещё одну бутылку.

Меня густо и холодно накрыла привычная пелена невменяемости. Это когда становилось настолько уныло, что хотелось поскорее уйти домой. Я засобирался и напоследок спросил с робкой надеждой и почти умалишённой наивностью:

– Серёг, а репетиция-то будет у нас или нет, я забыл спросить?

Он неохотно поднял на меня свои бледные, погасшие, больные глаза и сказал:

– Знаешь, Вить, мне сон приснился. Будто у Юли давно есть или был, неизвестно точно, незнакомый мне парень. Она пришла ко мне в какую-то квартиру, где я вроде как живу. В каких-то идиотских зимних колготках, старомодных таких, ворсистых. Сидит, плачет и не хочет уходить. Я ей говорю, мол, уходи, я видел твоего парня, не могу с тобой быть после этого. А она не уходит. Но потом всё же ушла…

– А-а… Подожди, вы же с Юлькой расстались, ты говорил…

– Да, как бы расстались. И как бы нет. Она не хочет расставаться. И я не хочу, но… Но вот приснится же такое. Парня я хорошо запомнил. Худенький, повыше меня, темноволосый, острые черты лица, джинсы на нём синие и рубашка… такая… в клетку, что ли…

Я не выдержал и перебил его:

– Серёг, что с тобой происходит-то?

– Ничего, Вить, – он сухо подал мне руку на прощанье. – Больно мне.

И ушёл. А я решил больше не приходить сюда за правдой, потому что правда стояла передо мной и смотрела мне в лицо. Со всей прямотой.

Фрагмент 5. Макс

Сентябрь 2006 года