Сергей Конышев – Сборник рассказов «Побег из душегубки» (страница 15)

– Да что тебе надо? Отвали! – крикнул Илья в трубку и сбросил звонок.

Подумал секунду и, вообще, отключил телефон, устраняя последнюю помеху на пути творчества. Писатель перевернул лист, покрутил ручку между пальцами и начал с названия:

«Пятичленка»

Посмотрел на написанное. Одобряя, кивнул и дважды обвёл название в рамку. Продолжил писать.

«Идея рассказа: пятичленка идёт вспять. Проследить путь-регресс Кости Акульева».

Поставил точку. Опять посмотрел на написанное. Опять, одобряя, кивнул, но обводить в рамку уже не стал. Продолжил писать.

«1. Костя – учёный, мягкий, одинокий человек, 30 лет, своя квартира. Знакомится с Таней (яркая помада, полухабалка, из провинции, 35). Рассказывает ей о первобытной любви и пятичленке. Таню привлекает рабство. Начинается садо-мазо. Костя – раб. Таня переезжает к нему в квартиру. Но то, что начиналось, как шутка, превращается в рутину. Таня входит во вкус. Костя подчиняется даже с удовольствием (наклонности). У него была травма в детстве, связанная с родительским насилием.

2. Рабство. Свадьба. Плети. Истязания. Костя не выдерживает и даёт сдачи. Госпожа жестко подавляет бунт. Костя становится инвалидом, отказали ноги. Таню сажают на два года, хотя Костя просил этого не делать.

3. Феодализм. Костя – крепостной крестьянин. Он прикован не только к креслу, но и к квартире. Постоянные боли. Всё пособие за инвалидность он в качестве дани отдаёт аптеке и алкомаркету. Постепенно опускается на социальное дно.

4. Таня выходит из тюрьмы. Ожесточилась. У неё больше нет сердца, там кусочек льда. Они пьют. Костя – раб-колясочник. Его пособия не хватает на двоих. Таня решает начать капитализм. Она заставляет Костю просить милостыню. Часто бьёт.

5. Костя случайно знакомится с Юлей. Она – тоже колясочница. Разговорились. Завязываются отношения. Любовь. Они решают бежать. Костя откладывает деньги. Отдаёт Тане-госпоже не всё, что зарабатывает попрошайничеством. Таня узнаёт об этом и жестоко избивает Костю. Он очнулся в больнице. Врач говорит, что Костя парализован и теперь до конца жизни будет на полном жизнеобеспечении. Т.е. как при коммунизме. Последняя фраза Кости: в моём коммунизме прошу винить жену и пятичленку».

– Точка! – Илья аккуратно положил ручку на, исписанный с обеих сторон, лист.

Помедлил. Вытянул перед собой руки. Резко встряхнул ими, сбрасывая моторную напряжённость. Пальцы приятно ныли после занятия литературой. Так же приятно ноет двадцать первый палец после занятия сексом. Илья испытывал мощный оргазм.

– Получилось! – крикнул писатель. Назло Стаханову, он чувствовал себя стахановцем.

Илья посмотрел на правую руку, руку-добытчицу. Пальцы на ней сами растопырились и сжались в кулак. Мелькнул сгрызенный ноготь. Опять растопырились. Пальцы были похожи на жадных пауков-манипуляторов. Опять сжались. И так несколько раз, будто медсестра попросила поработать кулачком. Обострился слух. Монотонный шум уличного движения успокаивал. Накалилось зрение. Илья вдруг заметил светлую щель между пыльными шторами.

– Би! Би! – донеслось из двухметровой щели-пещеры. За ней расцветал прекрасный августовский день.

Илья это знал наверняка, но ему было плевать на лето. Главное, что рассказ окончательно сконструирован и скоро будет готов. Будет написан. Значит, не зря он отсидел эту неделю, как в карцере. Он всё-таки смог обыграть хитрое, безжалостное творчество. Не стал его жертвой. Стал героем. Завтра же «Пятичленка» – эта внебрачная дочь дедлайна – будет направлена в журнал и, без сомнения, вызовет дискуссию. Возможно, даже остро политическую. Хайп – это хорошо. Настоящим стахановцам хайп только на пользу.

– Позор Стаханову! – Илья ударил кулаком по столу, продолжая праздновать.

Стол хрустнул. Ноутбук подскочил. Ручка упала на пол. Писатель резко поднялся со стула и вздрогнул от головы до ног, как натянувшаяся струна. Сделал шаг в сторону и крутанулся в прыжке, изобразив нечто похожее на одинарный тулуп, как говорят в фигурном катании.

– Пива заслужил! – Илья рванул на пятиметровую кухню.

Она была переполнена тухловатой сыростью, потому вот уже четвёртый день никто не мог разгрузить бельё из стиральной машинки. Писатель весело поморщился от запаха, открыл холодильник и пшикнул банку «Эфеса». Глотнул. Какое же это было удовольствие – смочить новый рассказ.

– Ой-на-ны! Ой-на-на! – из-за окна звучала поддельно-цыганская песня.

На душе у Ильи стало легко и приятно. Он жалел только об одном, что литературный оргазм нельзя испытывать так же часто, как после вульгарного секса. Для занятия рассказом одной потенции недостаточно. Нужны ещё интеллект, умение, время и, конечно, везение. Банка пива закончилась так же быстро, как человеческий половой акт. А больше пива не было, хотя Илье очень хотелось.

– Тик! Так! Ток! – отсчитывали часы на стене, подчёркивая мёртвую тишину.

Илья вспомнил про звонок из журнала и побежал в комнату, чтобы включить телефон. Загорелся экран. Появились пять палочек, и тут же звонок с неизвестного номера.

– Да.

– Здравствуйте. Елена. Сотрудник «Госуслуг». Нам необходимо провести идентификацию вашей личности.

– Чей Крым? – Илья хохотнул.

В ответ от так называемой Елены посыпались оскорбления. Нескончаемый поток ненависти. Илья начал хохотать, наслаждаясь произведённым эффектом.

– Пи! Пи! Пи! – коротко отрапортовал телефон.

Илья утёр слёзы и сел на диван, откинувшись на спинку. Он чувствовал себя победителем не только творчества и телефонных мошенников, но и жизни, вообще.

– Таня! – взгляд писателя опять наткнулся на свадебную фотографию.

Тут же вспомнился последний разговор с женой. Казалось, что было это лет сто назад, ещё до сотворения «Пятичленки», но Илья всё равно досадливо поморщился. Покраснел. В литературный оргазм добавилась червоточинка бытового стыда. С Таней жёстко, конечно, получилось, но… ничего не поделаешь. Творчество – это Макиавелли. Рассказ оправдывает все средства. Так говорил один литкритик с толстыми губами. Несмотря на губы, критик был очень хорош. Он красиво рассуждал о Достоевском, утверждая, что Фёдор Михайлович постоянно искал нравственного похмелья. Только в нём он становился святым.

– Нравственное похмелье, – произнёс Илья вслух. – Хорошо сказано.

Потом критик стал растекаться мыслью, рассуждая абстрактно. Рассуждал минут десять, а потом вдруг безапелляционно заявил, что без падения не может быть истины, якобы путь всегда лежит через страдания и искупления. Святоши все поголовно – деспоты и насильники. В пример критик привёл двух классиков: Некрасова и Фолкнера. Первый, перед тем, как начать писать, три дня крупно играл в карты, чтобы размотать нервы. Второй тупо напивался, чтобы в годину похмелья им овладевала смесь чувств из жгучего стыда и сентиментальности. «Шум и ярость» ведь невозможно читать на трезвую голову.

– Дж! Дж! – провибрировал телефон.

Пришло два сообщения, но Илья не хотел ни с кем чатиться. Он решил извиниться перед Таней. Грубо с ней всё-таки вышло, чересчур. Надо бы выйти из квартиры и купить ей букет из её любимых ромашек, а ещё миндальное пирожное. Две штуки. Подарить, раскаяться и объяснить, что вот такой он человек, всегда говорит невпопад, импульсивно, на эмоциях. Диалог – это не его сильная сторона, он – марафонец. Он хорош на дистанции, когда можно отредактировать. И, вообще, у каждого человека есть свои недостатки. Он просто поступает умнее остальных. Он преобразует свои человеческие минусы в творческие плюсы. И это работает.

– Чем ещё можно оправдаться? – почесав затылок, Илья прошёлся по комнате.

Писатель решил подробно объяснить жене механизм создания рассказа. Или магию? Или химию? Как ни назови, а по-другому хорошие рассказы не пишутся. Таков метод. Только через реальный конфликт можно достичь пограничного состояния. Того состояния, когда писатель всемогущ и полноценен. Достоевский, Фолкнер и Некрасов не дадут соврать. Нужно их, кстати, обязательно упомянуть во время извинений. С ними все аргументы звучат убедительней. Илья вдруг подпрыгнул на месте.

– Посвятить! – ему в голову пришла вторая за день гениальная мысль. – Посвятить нужно!

Илья решил посвятить «Пятичленку» любимой Танечке. Её имя опубликуют в журнале. Ей будет приятно. Она обязательно тогда всё поймёт и простит. Как, впрочем, всегда это делала. Муж набрал номер жены.

– Абонент недоступен или вне зоны действия сети.

Литературный оргазм окончательно сменился безотчётной тревогой. Илья зашёл в «Телеграм» и открыл сообщения. Знакомый интересовался, не фейк ли это. И ниже новость из тг-канала «Владраже».

«Девушка пыталась покончить с собой в ДК Химзавода. По нашим данным её зовут Татьяна Окунева. Она – участница проходящего в ДК конкурса современной песни. К счастью, девушку удалось спасти. На данный момент её жизни ничего не угрожает. Эксклюзив! Только у нас! Предсмертная записка Татьяны Окуневой.»

На клетчатом листке А5 из блокнота было написано чёрным маркером:

«В своей смерти прошу винить мужа и 5 членов жюри».

Илья несколько секунд бестолково смотрел на экран. Вдруг фото с запиской исчезло. Телефон завибрировал.

– Да! Слушаю!

– Доброго времени суток, Илья! Как и договаривались, звоню сегодня. Завтра ждать от вас рассказ?

Пауза.

– Доброго. Понимаете, у меня жена заболела. Так-то всё готово, остались последние штрихи. Я оптимист в этом плане, но… завтра не уверен.