Сергей Коновалов – Постсоветские реформы досудебного производства в свете германских процессуальных институтов (страница 10)

Новый УПК Киргизии, принятый в 2017 г. лишь упрочил эту тенденцию. Одним из направлений работы органов дознания по-прежнему осталось сохранение следов преступления в неотложных ситуациях. Что же касается ускоренного досудебного производства, от него киргизский законодатель решил снова отказаться. Однако органы дознания не лишились собственных полномочий по расследованию. Более того, в новом УПК форма предварительного расследования была поставлена в зависимость исключительно от материально-правовых предпосылок. Одновременно с УПК в Киргизии был принят Кодекс о проступках[191], вводящий новую категорию публичных деяний. При этом было закреплено, что расследование дел о проступках осуществляют органы дознания в особой, отличной от предварительного следствия форме (ст. 505 УПК). В процедуре производства по таким делам отчетливо различимы черты, ранее свойственные советскому дознанию. Достаточно упомянуть, что особенности новой формы связаны не только с субъектом, но и со сроками, ограничениями по применению мер пресечения, порядком окончания процессуальной стадии и т. д.

Впрочем, вполне вероятно, что в ближайшее время мы будем наблюдать новую попытку законодателя Киргизии унифицировать предварительное расследование. В проекте очередного уголовного кодекса, вынесенном на общественное обсуждение, от института уголовного проступка предложено отказаться[192]. В этом случае органы дознания вновь сосредоточатся на неотложном сохранении следов преступления и выполнении поручений следователя.

В свете колебаний киргизского законодателя интересно также взглянуть на опыт Узбекистана. Напомню, что частичная унификация предварительного расследования в этой стране произошла еще в советское время[193]. Действующий УПК Узбекистана, принятый в 1994 г., изначально также закреплял обязательность предварительного следствия по всем уголовным делам (ч. 1 ст. 345). При этом дознание понималось исключительно как деятельность по производству неотложных следственных действий (ст. 339). Однако в 2016 г. Президент Узбекистана поручил подготовить предложения по внедрению в уголовный процесс «упрощенного порядка досудебного производства»[194]. Соответствующие законопроектные работы закончились принятием в 2017 г. масштабных законодательных поправок[195]. Согласно ст. 320.3 УПК в новой редакции, дознание представляет собой полноценную форму предварительного расследования. Что же касается мер по сохранению следов преступления, теперь они рассматриваются как часть доследственной проверки (ст. 320.2).

Определенное сходство с опытом Киргизии можно обнаружить также в реформах, проведенных законодателем Украины. В 1993 г. в действовавший на тот момент уголовно-процессуальный кодекс 1960 г. были внесены изменения, сделавшие предварительное следствие обязательным по всем уголовным делам. При этом дознание сохранило значение предшествующего ему этапа[196]. Впрочем, в литературе отмечается, что реализовать эту реформу на практике не удалось. Положение закона, разрешавшее следователю поручать дознавателям производство отдельных процессуальных действий, стало пониматься расширительно. Фактически органам дознания поручалось полноценное производство расследования[197].

С принятием действующего УПК Украины в 2012 г. дознание вновь стало позиционироваться как ординарная форма расследования, альтернативная предварительному следствию. Несмотря на это, довольно широкое распространение получило мнение об унифицированности украинского досудебного производства[198]. Одной их причин этого стало организационное сближение дознания и предварительного следствия. Согласно ст. 38 УПК Украины, следственные подразделения и подразделения дознания образуются в одних и тех же органах. Кроме того, согласно ст. 215 УПК, дознаватели должны были осуществлять производство только по делам о проступках. Однако в течение долгого времени институт проступков вне уголовно-процессуального законодательства не существовал.

Ситуация изменилась совсем недавно. В 2018 г. после продолжительных обсуждений и неудачных попыток был принят закон, дополнивший Уголовный кодекс Украины нормами об уголовном проступке[199]. В июле 2020 г. данные изменения вступили в силу, в связи с чем дознаватели вновь обрели собственную компетенцию по расследованию уголовных дел. Согласно данным украинского МВД, проступки составляют более половины зарегистрированных уголовных деяний[200]. Учитывая ряд особенностей процедуры дознания (гл. 25 УПК), говорить о единстве формы украинского досудебного производства сегодня едва ли возможно.

Несколько иная ситуация наблюдается в Белоруссии. В 2011 г. ст. 181 действующего белорусского УПК была изложена в новой редакции. Производство предварительного следствия стало обязательным по всем уголовным делам[201]. Несмотря на то что среди форм расследования белорусский законодатель по-прежнему называет дознание (п. 26 ст. 6 УПК), сегодня этот термин обозначает только деятельность по неотложному сохранению следов преступления (ст. 186). Наряду с этим органы дознания в Белоруссии также выполняют отдельные поручения следователя.

Аналогичным образом данный вопрос регулировался в УПК Армении 1998 г. (ст. 57, 188). Новый УПК, вступивший в силу 1 июля 2022 г., стремится к еще большей унификации. Согласно его предписаниям, орган дознания утрачивает полномочия по возбуждению уголовных дел. Тем не менее он всё также будет обязан принимать меры по сохранению следов преступления и содействовать следователю при производстве расследования (ст. 42).

Если суммировать опыт каждого из обозначенных государств, становится очевидным, что ни в одном из них речь не шла об упразднении органов дознания как таковых. Попытки унификации были нацелены лишь на отказ от альтернативного предварительному следствию ординарного производства. В связи с этим возникает вопрос о мотивах подобных реформ.

По-видимому, одна из главных целей, преследуемых постсоветскими реформаторами, была связана с пресловутой «процессуальной экономией», а именно с желанием сократить число субъектов, ответственных за предварительное расследование. По крайней мере, именно такая «менеджерская» логика прослеживается в Белоруссии, где реформа дознания происходила одновременно с созданием единого следственного органа[202]. Но если это так, то искомый результат, очевидно, достигнут не был. Украинский пример убедительно свидетельствует о том, что следователи просто не справляются с возросшей нагрузкой, и в итоге расследование фактически всё равно нередко ложится на плечи органов дознания. Вероятно, в том числе с этим связана непоследовательность реформ как на Украине, так и в Киргизии, и Узбекистане.

Неспособность сместить органы дознания на периферию предварительного расследования вряд ли можно объяснить недоработками законодателя. Уже было отмечено, что органы дознания имеют ряд организационных особенностей, обуславливающих их многочисленность и готовность действовать более оперативно. Речь идет как о менее высоких в сравнении со следователями квалификационных требованиях, так и о более тесной связи с подразделениями, занятыми охранной общественного порядка и оперативно-розыскной деятельностью. С учетом этого провозглашаемая законодателем экспансия предварительного следствия неизбежно будет оставаться лишь красивой декларацией. В некотором смысле данную тенденцию можно назвать универсальной. Трудно не заметить сходство между объективным усилением постсоветских органов дознания и «фактическим господством» немецкой полиции вопреки законодательной идее о прокуратуре как центральном субъекте расследования. Как утверждает Г. Гребинг, реальное господство полицейских структур в предварительном производстве характерно если не для всех, то, по крайней мере, для большинства западных государств[203].

Впрочем, можно допустить, что хотя бы некоторые из постсоветских реформаторов стремились не столько к экономии, сколько к отходу от «советской» структуры расследования и возрождению классической идеи о предварительном следствии как о его единственной полноценной процессуальной форме. По крайней мере, наблюдаемое сохранение органов дознания в качестве помощников следователей, выполняющих их поручения и способствующих сохранности следов преступления, в целом укладывается в классическую уголовно-процессуальную логику. Тем не менее и в этом случае произошедшие изменения выглядят как полумеры.

Если законодатель «возвышает» следователя, одновременно маргинализируя органы дознания, то для такого возвышения должно быть объяснение. В дореволюционном процессе подобная градация объяснялась разной правовой природой субъектов расследования. Судебный следователь был носителем судебной власти, а орган дознания – исполнительной, что влекло за собой целый ряд организационных отличий. В рассмотренных постсоветских странах это не так. Конечно, следователи там в целом более квалифицированы и имеют больше гарантий беспристрастности, но эта разница несущественна. Они, как и прежде, слишком похожи на чиновников полиции и слишком отличаются от судей, поэтому дистанция, создаваемая между органами дознания и предварительного следствия, выглядит искусственной. Не существует и внятного объяснения тому, почему деятельность следователя в досудебном производстве должна считаться почти столь же доброкачественной, что и деятельность суда на судебных стадиях процесса.