Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 18)

— Кустарные гусары, — улыбнулся Сейберт. — Фасон давят.

— Погоны! — не своим голосом крикнул Головачев и, огромным телом перебросившись через поручень, прыгнул вперед.

— Пулемет! — скомандовал Сейберт, но на третьем выстреле пулемет захлебнулся.

Пулеметы на судах — украшение. О них не думают. А теперь нужно наладить...

— Головачев! — крикнул Сейберт, но ответила носовая семидесятипяти.

Снаряд заревел и разорвался в лесу. Второй пришелся прямо по лаве. Били беглым огнем, и разрывов нельзя было отличить от выстрелов. Черным дымом и черными клочьями земли рвали летящую дугу всадников.

— Фугасными на сто сажен! С ума сойти!

Сейберт вдруг расхохотался и закричал в ухо комиссару:

— Не состоится!

Кавалерия летела вперед и, кажется, кричала «ура».

Орудие замолчало — немыслимо бить в упор. С палубы нестройно хлопали винтовки, и комиссар, выпустив все пули из нагана, медленно его перезаряжал.

— Почему не состоится? — неожиданно тонким голосом крикнул Горбов. Он привстал на цыпочки и с любопытством рассматривал толпившуюся над откосом конницу. Студенческие фуражки, шинели, погоны, — одно слово — красавцы.

— Негде! — И Сейберт рукой обвел палубу миноносца.

Горбов кивнул головой и улыбнулся. В.самом деле — конь на миноносце еще смешней, чем матрос на коне.

Наверху сплошной массой набухла конная толпа, и вдруг всадники один за другим посыпали вниз. Кони скользили, падали в грязь и, дергая ногами, перекатывались через всадников.

На сходню пристани громом влетел офицер на вороном коне, но справа плеснул зеленый огонь, и половина пристани внезапно исчезла. Вороной конь разлетелся дымом и пламенем. В воздухе взметнулись рваные бревна сходни и зазвенели осколки.

— Носовая! — вскрикнул Сейберт и чихнул. Его обдало пороховым газом.

Передние всадники бросились назад на откос, но сверху падали новые кони и новые люди.

И тогда заработал пулемет. Он медленно вел слева направо, ровно укладывая ряды на землю. Они складывались, как карточные домики, но страшно кричали.

Волна наверху отхлынула.

— Здорово работаешь, — сказал комендор Матвеев и шлепнул ладонью по широкой спине первого наводчика носовой семидесятипяти.

Этим первым наводчиком был артиллерист Головачев. Он поморщился и попробовал потереть ушибленное место, не дотянулся.

Тем не менее он ощутил прилив гордости.

Шли брать Сенгилей, но от встречного буксира узнали, что он уже взят. Пришли и мирно стали под уголь. Горбов с председателем коллектива отправились на берег за новостями и продовольствием.

— Вот что, командир, — сказал комиссар, — ты не сердись, я тебя все за сволочь считал.

Комиссар был в хорошем расположении духа.

— Не может быть, — удивился Сейберт. — А ты мне с самого начала очень понравился.

— Вот гад, — ласково произнес комиссар.

— Слушай, — голос Сейберта вдруг стал серьезным. — Ссориться нам с тобой, конечно, нечего. Но скажи мне начистоту: за что расстреляли Сташковича?

— Скажу начистоту: никто твоего Сташковича не расстреливал. Удрал он к белым, только я говорить не хотел. Вот что.

— Ошибаетесь, товарищ комиссар. — Позади комиссара, расставив ноги и защемив пальцами бородку, стоял Горбов.

— Как так ошибаюсь?

— Я был в штабе бригады. Он здесь в первом доме от берега. Там, между прочим, узнал и про вашего Сташковича. К белым он не бегал.

— А куда бегал? — недоверчиво спросил комиссар.

— Никуда не бегал. Лежал.

— Лежал? — удивился Сейберт.

— В гинекологическом отделении городской больницы. Врач какой-то оказал дружескую услугу. Ну, а теперь обоих забрали и посадили.

— Не следует моряку становиться роженицей, — сказал Сейберт. — Получается конфуз вроде смерти генерала Скобелева... Идем обедать, граждане.

ТУМАН

Туманом называется служебное упущение, происходящее от растерянности. Туман — это когда командир миноносца внезапно забывает, где у него правая, где левая рука, и таранит встречный пароход. Туман — когда сигнальщик в торжественной обстановке вместо кормового флага вдруг поднимает сигнальный «мыслете» — красно-белую шашечницу немыслимой национальности.

Туманом Полунина 2-го звали за его исключительную, способность теряться. Прозвище свое он знал и, по странному свойству характера, не скрывал. Попав за грехи в Морское училище, он в следующих выражениях познакомился с вверенным ему взводом:

— Гардемарины. Фамилия моя — Полунин, имя-отчество — Дмитрий Львович, чин лейтенант. Прозвище — Туман. Здравствуйте, гардемарины!

И взвод ответил ему дружно и без промедления. Все знали, что голова его плотно набита туманом, растворившим ему мозги. Но все забыли, с чего это пошло.

А пошло это с начала службы Полунина, с водолазного отряда. Вернее, с одного происшествия в этом отряде. В то время Полунин еще не носил своего прозвища и лицо его еще не было вздутым, с багровой сеткой растрескавшихся вен и стеклянными, навыкате глазами, Он был прыток и распорядителен. Он не только имел успех у женского населения Бьерке, где стоял отряд, но этим успехом пользовался.

Ночью на берегу за кофейней водолазный старшина Громов застал его со своей женой. Громов, человек огромного роста и медленных движений, молча отдал ему честь и прошел мимо. На следующий день, во время учебного погружения, Полунин спустился на пятидесятифутовую глубину, и Громов ключом зажал его воздушный шланг.

Заметили это не сразу. Когда Полунина вытащили на поверхность, он совершенно почернел и из горла у него хлестала кровь. Три месяца пролежал в морском госпитале. Поправившись, в водолазный отряд не вернулся и перестал смотреть на женщин.

Это он правильно сделал. Женщины тоже перестали на него смотреть.

Громов пошел в арестантские роты, но Полунин продолжал видеть его во сне. Высоким, с темным лицом, молча отдающим честь, — таким, каким встретил его тогда на берегу за кофейней. А потом он видел зеленую воду в круглых стеклах водолазного шлема и, если вовремя не успевал проснуться, мучительно и долго задыхался.

А на следующий день на службе — обязательно терялся и туманил.

С «Громобоя» ему пришлось уйти после того, как на учении пожарной тревоги он от нервности ударил огнетушителем о переборку и вонючей пеной окатил находившегося в батарее начальника бригады крейсеров.

Замещая командира «Искусного», он, при переходе с правого на левый берег Невы, непонятным образом засадил свой миноносец под крайний пролет Николаевского моста

В Морском училище, куда он за негодностью был переведен с плавающего состава, его взвод из-за ошибочно поданной команды пошел в штыки на ротного командира. Ротный был толст и сильно перепугался, а взвод из озорства кричал «ура».

За этот веселый туман Полунина перевели в гребной порт, где вредить он не мог. В гребном порту было тихо даже во время войны. Полунин надеялся мирно дослужиться до пенсии, но этому помешала революция,

В революцию распустили арестантские роты. Ему почему-то стало казаться, что Громов в тюрьме сделался революционером. Он старался не спать, чтобы не видеть огромного водолаза с пылающими глазами, нового и еще более страшного.

Начальник дивизиона, рыжий Антон Сарре, стоял на рубке одной из своих подводных лодок и, как мельница размахивая руками, ругался на четырех языках. После продолжительного словесного и прочего воздействия лодка, вздрогнув, медленно съехала боком в грязную волжскую воду.

Этим закончился удивительный поход дивизиона подводных лодок астрахано-каспийской военной флотилии от Питера до Волги по железной дороге.

Завхоз дивизиона сознавал, что за недостатком воды лодки спускать иначе, как бортом, было невозможно, но тем не менее ожидал немедленной гибели рыжего Антона Сарре вместе с лодкой и, только увидев, что спуск кончился благополучно, смог выдохнуть застрявший в груди воздух. Но от волнения закашлялся и сел на перевернутую шлюпку.

— Страшные времена пришли, друг мой Туман, — сказал невысокий беловолосый командир канонерской лодки «Роза Люксембург». — Однако ты, Туман, все-таки не унывай. Только привыкни к тому, что теперь все делается наоборот. Подводные лодки плавают не под водой, а по земле на рельсах, и спускают их не кормой, а бортом. Шестидюймовые пушки снимают с крейсеров и ставят на нефтяные баржи. Табак-махорка выпуска восемнадцатого года при горении стреляет, а бездымный порох выпуска двенадцатого года иногда почему-то не горит. Вошь кусает злее крокодила, и так далее.

— Замолчи, молодой, — с трудом проговорил завхоз дивизиона Полунин. От кашля у него болела грудь и в глазах стояли слезы.

— Шурка! — закричал снизу Сарре.

— Есть, — отозвался командир «Розы Люксембург» Александр Сейберт.

— Я ее спустил!

— Орел мужчина! — прокричал Сейберт. — Приходи на мою «Розочку», я тебя за это пообедаю. Начало торжества ровно в пять.

— Что даешь?

— Разные жидкости. Вобляжий суп, а на сладкое много чаю. Не забудь причесаться и вымыть руки. Форма одежды парадная.