Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 17)

Наконец шлюпка вернулась. План промера — кусок расползшейся бумаги оказался неутешительным. Лоцман не ошибся.

— Го-го... — начал штурман.

— Допускаю, — перебил Сейберт. — Но на всякий сличай пройди к перекату и обставь вешками это самое узкое место. Здесь, где песок. Три вешки: начало, середина, конец — по прямой. Понятно?,

— Есть, — ответил штурман и, поскользнувшись, съехал по трапу на палубу.

Черти бы драли Шурку Сейберта! Капитанствует! Молоко в голову ударило!

Сполз в шлюпку, сел на мокрую банку и приказал отваливать.

Комиссар нахмурился. Чего этому Сейберту нужно? Впрочем, лучше не спрашивать, потому он ядовитый. И вмешиваться пока не стоит. Смотреть да смотреть... Комиссар хотел обтереть лицо и потянулся за носовым платком, но в кармане кожаной тужурки стояла лужа.

— Холодно, — сказал комиссар.

— Вахтенный! — крикнул Сейберт. — Чайник на мостик!

Комиссар покосился: не старый режим, чтобы прислуживать на мостик. Однако если чай потребность? Тут нужно подумать. Перегнувшись через поручни, комиссар взглянул на вахтенного. Вахтенный, видимо, тоже думал, Тогда комиссар не выдержал:

— Прирос, может, к палубе? Гони сюда чаю!

И вахтенный принес чаю. Без сахару, но с жестью. Сквозь тонкую кружку он обжигал руки, а попав в горло, палил изнутри. От него слезились глаза, обильно выделялась слюна и судорогой хватал кашель.

Но лучшего напитка никогда не было и не будет. Этот ржавый жестяной чай был героическим вином гражданской войны на море. В нем было кипение молодой крови и высокая трезвость Октября. Ему я сложил бы оду, если бы посмел.

— Что будешь делать? — негромко спросил Сейберта комиссар.

— Прыгать с полного хода. — И обе ручки телеграфа переложил вперед.

— Куда прыгать?

— Через перекат.

От этого захватило дух. Разве можно так прыгать? А может, нарочно разбить хочет? Черт разберет, однако комиссару разобрать нужно.

— Ставь на «стоп»! Напороться хочешь?

— Не хочу.

А миноносец уже забирает ход.

— Стоп, говорю! Продавать собираешься?

— Кто тебя такого купит? Брось!

Вода, разгоняясь, летит по борту, а впереди в нитку вытянулись три вешки.

— Стоп! Ошалел! Миноносец зарежешь! Видал дураков!

— Я тоже видал дураков... На руле: чуть лево. Так держать.

Комиссар рванулся вперед и схватился за кобуру.

— Застегни кобуру, комиссар! Револьвер промочишь — народное достояние. Сейберт говорит равнодушно и не оборачиваясь. — Стреляй, когда посажу. Сделай одолжение.

По борту буруны, а с носа бежит навстречу первая вешка. «Заговорил, стервец. Теперь поздно. Однако если посадит — сделаю одолжение: будет пуля в затылке»,— комиссар стиснул зубы и наклонился вперед.

Телеграф вдруг взбесился: «стоп», «полный назад», «стоп», «полный вперед». От заднего хода миноносец не успел остановиться, но сел кормой. С полного вперед прыгнул, как на трамплине подскочив на мягком грунте. Вешка уже по корме. Третья вешка — барьер взят.

— Ловко, — сказал представитель штаба. — Как лошадь.

Это были первые его слова за весь поход.

Комиссар шумно выдохнул воздух и ушел на другое крыло мостика. Потом вернулся и, остановившись позади Сейберта, резко за плечо повернул его лицом к себе:

— Думаешь, стрелял бы тебя?

— Определенно. Ты из прытких. — Сейберт отвечал весело и звонко. Он имел все основания веселиться. Комиссар усмехнулся:

— Не прытче тебя, пожалуй. Это верно, что пристрелил бы. Наверняка шел или на бога?

— На бога.

— Вот сволочь! — И комиссар протянул руку.

Берег был низкий, открытый и совершенно пустой.

— Товарищ Горбов, куда ваши белые девались? — Сейберт, с фуражкой на затылке, широко раздвинутыми локтями и биноклем вплотную к глазам, стоял на перекрытии ходовой рубки.

— Куда-то девались!— задрав бородку, крикнул представитель штаба. Позавчера были здесь. Их видела наша кавалерия.

Сейберт присел и легко соскочил на мостик.

— Какая такая кавалерия?

— Всякая, — улыбнулся Горбов. — Собрали разных лошадей и сели на них верхом. Я тоже попробовал, но мне не нравится. Эти лошади сверху ужасно узкие.

— Знаю, — вмешался комиссар. — Сам ездил.

— Правильно, — поддержал Сейберт. — Все мы ездили и мечтаем ездить. У моряков это обязательная страсть.

— Конные матросы прекрасны, как памятники, — серьезно заметил Горбов.

Сейберт хотел рассмеяться, но вдруг насторожился.

Рев, все время казавшийся ему ревом вентилятора, на самом деле был чем-то другим. Звук был выше и шел со стороны.

— Аэроплан! — крикнул комиссар. Аэроплан летел с носа. Серый сквозь серый дождь, он летел прямо навстречу и очень низко.

— Своих аэропланов у нас нет, — прищурившись, сказал Горбов. — Белые много летают, но сбрасывают только прокламации. Дурачье... Сейчас, наверное, то же будет.

Первая же «прокламация» легла в нескольких саженях от борта, глухо рванула и огромным всплеском захлестнула мостик. Две следующие разорвались с другого борта. На корме один раз глухо выстрелила винтовка, но аэроплан уже скрылся в мутном небе.

— Скотина, — сконфуженно отряхиваясь, пробормотал Горбов.

— Неплохая пропаганда, — отозвался Сейберт. — Артиллерист! Наладь взвод с винтовками. Все же лучше, чем ничего.

Но звук, постепенно сужаясь, ушел в высоту, и аэроплан не вернулся.

Если донки забьет песком, их непременно нужно чистить. Когда они разобраны — нечем питать котлы. Приходится прекращать пары.

Не найдя белых и засорив донки, «Достойный» стал у пристани с правого берега. Неприятель на правом берегу маловероятен, — можно несколько часов отстояться.

Все вместе обедали в кают-компании, и обед был налаженный.

Только Шаховской все время катал хлебные шарики и косился на артиллериста. Слишком раскормлен был артиллерист.

Подавал минер Красиков. За временной ненадобностью торпедных аппаратов команда назначила его вестовым в кают-компанию.

Со второй порцией супа он принес новость:

— Товарищ командир, кавалерия какая-то по берегу едет.

— Наверное, наши, — вставая, сказал Горбов и коркой хлеба обтер губы. Пойдем полюбуемся.

Все встали и пошли на мостик, потому что с мостика виднее.

Кавалерия двигалась развернутым строем по открытой поляне. Сперва не торопилась, но, приближаясь, прибавила ходу. Шла нестройно, но весело.