Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 16)

— Наверное, к обеду придет, — еще подумав, решил механик.

И сразу же на трапе загремели шаги.

Это был штурман. Он распахнул дверь и совершенно бледный остановился на пороге.

— Вавася, обрадуй публику-скажи слово «капитан», — предложил Сейберт, но штурман не ответил и, оглянувшись на трап, быстро отошел от двери.

По трапу спускался комиссар. Он подошел вплотную к Сейберту:

— Примите командование. — И на стол бросил обрывок телеграфной ленты.

По ней бежали рослые прямоугольные буквы:

«Военмору Сейберту временно вступить командование миноносцем «Достойный» точка Находиться оперативном подчинении штаба Двенадцатой армии».

Подпись комфлота имеется. Сейберт встал.

— Что сказали в штабе?

— Завтра идем вниз на обстрел белых. Возьмем на борт представителя штаба. — Голос комиссара звучал по-новому. Это был голос хозяина.

Сейберт навертел ленту на палец и прислонился к переборке. Проверка разговоров на деле? Ладно. И в упор спросил комиссара:

— Где Сташкович?

Комиссар, не опуская глаз, выдержал его взгляд. Потом усмехнулся и, медленно повернувшись, вышел из кают-компании. Когда его шаги перешли на палубу, штурман, пошатываясь, подошел к столу и сел.

— Расстрелян, — сказал он.

Сбиваясь, рассказал, что видел. Командир и комиссар были в штабе. Штаб в женской гимназии. А потом командира не оказалось. Куда девался? Но комиссар приказал немедленно идти на миноносец. Почему приказывает? На каком основании? Тогда чертов комиссар вызвал двух конвойных и с ними погнал домой... Что? Что же это такое?

— Ничего особенного, — ответил Сейберт. Артиллерист вскипел и раздулся:

— Расстреляли, и ничего особенного? Так, да?

— Никого не расстреляли.

— Куда же его дели... твои любимые и налаженные? Твои! Да, твои! Теперь послужишь! — В голосе артиллериста не было и следа сонливости. Артиллерист трясся от ярости.

Надо думать — расстреляли капитана, Очень уж странен комиссар... Но Сейберт тряхнул головой и с пальца сбросил ленту.

— Пьян, Васька, чугунный зад! Супом опился! Успокой свою нервную систему!

Артиллерист заклокотал.

— Василий Лаврентьевич, перестань сеять панику. Расстрелять нашего пожилого пижона не могли, потому — не за что. Старые традиции! Престиж! Взбодрился капитан, запротестовал и сел на некоторый промежуток времени. Только и всего... Следовательно, я попрошу судовых специалистов каждого проверить свою часть. Завтра выходим в операцию.

— К черту операцию! Не верю! Ничему не верю! — кипел артиллерист. — Пусть мне его покажут, иначе я не согласен служить! Пойду на расстрел, к чертовой матери, но не в операцию! Слышишь, большевик?

— Слышу. — Сейберт вдруг стал выше и суше. — Слышу и предлагаю желающим расстреливаться явиться к комиссару. Прочим рекомендую заняться службой.

— Правильно, — решил, вставая, механик. — Надо осмотреть донки. — И ушел.

Артиллерист сразу остыл и грузной тушей осел на диване.

— Прытко начинаешь, Шурка... Посмотрим... — Покачал головой, пожевал губами и ушел стряпать, потому что был дежурным.

Штурман до обеда лег спать. Сон утоляет голод и примиряет с жизнью, а штурманская часть готова к походу.

В канцелярии жарче, чем обычно. События разворачиваются, а кочегары на том конце парового отопления не жалеют угля.

— Такие дела, ребятки. — Комиссар оглядел сидевших за столом и остался доволен. Эти пятеро не сдадут.

— Оружие отобрать, — сказал комендор Матвеев.

— Ничего не отбирать. Испугались, подумаешь, ихнего оружия. А для них оно — видимость. Поздно теперь отбирать — без него, может, хуже станут. — Комиссар говорил медленно, по очереди поворачиваясь к каждому из пятерых. — Оттого что думают на нас, будто командира пристукнули, — будут ласковы. Заберем в работу со всяким оружием.

— Не будем на берег пускать, — отозвался председатель коллектива.

— Зря мелешь, председатель. Арестуешь их, что ли? Какая тогда служба? Пускать-то будем, да только учредим надзор. Один командир сбежал, чтоб других не выпустить. Вот что.

— К белым сбежал? Как думаешь?

— А куда ему бежать-то? — Комиссар поднялся из-за стола и махнул рукой. Ладно. Даешь спать. Смотрите только, чтоб господа наши чего не напакостили.

— Не бойся, комиссар, посмотрим, — ответили пятеро.

Вот что случилось с Валерьяной Николаевичем Сташковичем.

Войдя в здание штаба вместе с комиссаром Шаховским, в совершенно пустом вестибюле он увидел пулемет. Пулемет стоял с продернутой лентой, готовый к бою и сплошь заплеванный семечками, и при виде его Валерьян Николаевич задумался.

Трудно идти на буксире революции, а главное — не к чему.

Он почувствовал себя вот этим, наверное, проржавевшим и определенно ненужным в вестибюле пулеметом. Никакой службы нет и быть не может.

Дойдя с комиссаром до двери с надписью мелом «Начальник штаба», извинился. Сказал, что по нужде на минутку отлучится, и вышел обратно через белый с облупленным золотом и зеленой сыростью зал.

От кислого махорочного духа перешел на улицу в резкий ветер и густую грязь. Выйдя, быстрыми шагами направился к Волге.

С верхней площадки высокой лестницы в последний раз взглянул на свой миноносец. Его он водил в боевые дни Балтийского моря и больше водить не будет.

Но сентиментальность была ни к чему, и миноносца за высокой, с резными украшениями пристанью почти не было видно.

Постоял немного над Волгой, пожалел о вещах, оставленных в каюте, и вернулся в город.

Улицы были пусты. Он шел долго и медленно, увязая в грязи, не замечая луж, пока на одном из желтых одноэтажных домов не увидел вывески врача по женским болезням.

В дверь этого дома постучался и, когда открыли, сказал хозяину, полному и взволнованному:

— Я пришел к вам как к интеллигентному человеку...

Представитель штаба оказался коренастым евреем в золотом пенсне и с редкой бородкой. Передавая Сейберту пакет с предписанием и любезно здороваясь, представился Горбовым.

— Рабинович, — неожиданно отрекомендовался судовой артиллерист.

— Это очень старый анекдот, — улыбнулся представитель штаба. — Горбов моя партийная кличка, но вам рано менять фамилию. Вы, кажется, Головачев?

— Он, несомненно, Головачев. Хороший артиллерист, но, к сожалению, глуп, — не поднимая глаз от предписания, ответил Сейберт.

Когда снялись, представитель штаба попросил разрешения подняться на мостик. На мостике стал в сторонке, чтобы не мешать. Молча курил махорку.

Артиллерист, стоявший на вахте, искоса на него поглядывал. Странное начальство: сильно штатское и невзрачное, однако внушает уважение. Заранее знал, что зовут Головачевым. Обстоятельный мужчина.

Новый лоцман тоже оказался неожиданного типа. Седой и неразговорчивый. Он медленно проводил рукой по воздуху, точно ощупывая невидимые глубины, и острой ладонью назначал курс. Потом делал стойку, внюхиваясь в воздух и топорщась.

— Десять четвертей, — вдруг сказал он. — Стоп машина.

По камням на берегу и буруну посреди реки он прочел глубину на перекате. Она была недостаточна.

Сейберт застопорил машину и повернулся к лоцману:

— На самом глубоком месте?

— На иных вовсе сухо.

Миноносцу нужно семь с половиной футов, и никак не меньше. Это около тринадцати четвертей. Но возвращаться в Симбирск не следует. Сейберт два раза мелкими шагами обошел мостик и остановился перед артиллеристом. — Возьми шлюпку, Вавася пойдет на второй. Промерьте, что к чему. — И дал «малый назад», чтобы удержаться на течении.

На заднем ходу гремели тентовые стойки, и над ними черным тентом разворачивался тяжелый дым. Сверху летела дождевая пыль, а снизу горячим перегаром дышали передние вентиляторы. На мостике было скверно.