Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 11)

Теперь она все поняла. Жорж молчал, потому что увидел Иоанна. Жорж пошел ему навстречу, пошел сражаться за нее. Жорж был великолепен.

Все было великолепно. «Так, — думала она, — бывало в первобытном мире. О таком писал Лондон».

Она была совершенно счастлива.

На дрезине ехали молча. У английских бараков слезли и сошли с насыпи.

— Вы вооружены? — церемонно спросил Мокшеев. Уэлш, когда спрашивал, добавил бы «сэр». Почему он вспомнился? Болотов пожал плечами:

— Иначе не поехал бы. У меня браунинг; семь — восьмая в стволе.

— Условия, если разрешите, обсудим на ходу.

— Некогда заседать, — усмехнулся Болотов, но Мокшеев не ответил.

Вошли в лес. Условия обсуждал один Мокшеев, Болотов со всем соглашался. В нагане Мокшеева было всего три патрона, Болотов отдал ему пять своих. Американская дуэль?

Ладно.

Что ж, пусть будет последняя американская дуэль русского флота. Дуэль за женщину, которую и даром не взял бы. Или, может быть, за поруганную дворянскую честь баталера из бухгалтеров и механика из слесарей.

А в общем — караемая смертью глупость.

Лес начинался кустарником. Низкой порослью на забитых, засахаренных снегом камнях. Тропинка вела в гору. Кривая и скользкая, она не позволяет двоим идти рядом.

Болотов пошел вперед. О Мокшееве нужно было забыть, и он забыл. Обо всем нужно было забыть, ни о чем не думать, только слушать, как под ногами хрустят сухие ветки, как в лесу каплет вода.

В лесу хорошо. Низкорослые сосны, а все же сосны. И даже птица какая-то свистит. Жаль, что он раньше не додумался ходить в лес.

И внезапно над самым ухом ударил выстрел.

Болотов зашатался, но сразу повернулся, выхватывая пистолет. Взглянул на Мокшеева, потом по сторонам — никого в виду не было, а Мокшеев стоял с удивленным лицом и без оружия в руках.

— Сосна, наверное, — подумав, сказал Болотов, — треснула.

Снова повернулся и зашагал. Пистолет он сжимал в кармане. Не думать о том, что будет, он больше не мог.

Будет американская дуэль. Без секундантов и прочих пережитков, как сказал Мокшеев. Когда дойдут до удобного места, один остановится, а другой пойдет дальше. Пройдет столько шагов, сколько захочет, и повернется. С этого момента огонь и поведение противников — по способности.

Условия были неравными и невероятными, но об этом думать не хотелось. Хотелось поскорее кончить.

— Здесь, — сказал Болотов в начале длинной, почти ровной поляны.

Мокшеев остановился. Он вдруг почувствовал, что вперед не пойдет, что стоит пойти, как он получит пулю в спину.

— Я пойду вперед, — сказал Болотов.

Мокшеев встряхнулся:

— Нет, я.

— Почему?

— Я оскорбленная сторона. Я могу выбирать. — И твердыми, прямыми шагами Мокшеев пошел вперед.

Это было правильным решением. Болотов, конечно, в спину бить не станет, а исход дуэли зависит от того, кто идет вперед. Можно стреляться на короткую, смертельную дистанцию и можно отойти подальше. Даже нужно отойти чуть подальше, потому что с наганом это удобнее. Нет, не потому, а просто потому, что следует определить правильную степень опасности для жизни противника.

— Довольно! — откуда-то сзади прокричал голос Болотова, но Мокшеев остановиться не мог. Он не боялся смерти, он боялся ошибиться. Он жалел, что пошел, не считая шагов. — Довольно! — Но Мокшеев шел дальше.

Болотов стоял расставив ноги, держа браунинг в опущенной руке. Он выстрелит, когда Мокшеев повернется.

И Мокшеев начал поворачиваться, сперва медленно, потом быстрее, сгибаясь, но не поднимая оружия. Потом, сгибаясь еще ниже, раскинув руки и завертевшись волчком, он пропал в кустах.

Болотов не выстрелил.

Это американская дуэль — поведение по способности. Значит, Мокшеев имеет право стрелять из-за прикрытия. Пусть стреляет.

Болотов не сдвинулся с места.

Он ждал молча, но ждать было трудно. Потом подумал: «Может, нужно подать голос?»

— Ау! — но ответа не было. Еще раз крикнул и невольно удивился, что так охрип. Снова ответа не было. Больше не кричал.

Из любого куста впереди, в любой момент могла вылететь пуля. Она ударит раньше звука, и Болотов приготовился к ее толчку. Он выпрямил грудь и ждал. Ждал так долго, что перестал слышать шорохи в лесу, перестал слышать свое сердце. Вероятно, теперь он не смог бы поднять руку и выстрелить.

Немели ноги, медленно сочилось время, и постепенно подступала смерть.

Хорошо бы сразу.

Он шел качаясь. Обходя угол дома, сильно ударился о него плечом. Остановился перед дверью и удивился: куда он попал? Потом понял: это гарьковенковский чайный домик.

На стук открыла Косточка. Открыла и, побледнев, отпрянула назад: прямо на нее был наведен зажатый в правой руке Болотова браунинг.

Болотов неожиданно увидел свою руку, а в ней пистолет. Как это он раньше не заметил? С трудом согнул руку и запрятал ее в карман.

— Простите. Я нечаянно.

— Что с вами, Григорий Сергеич? Что с вами? Что с вами?

Косточка отступала, пока не наткнулась на стол. Ей показалось, что Болотов кого-то убил, и от испуга у нее закружилась голова.

— Простите, Косточка. Я не хотел, — сказал Болотов.

А может, не убил? Что же случилось? Косточку охватило непобедимое любопытство, и головокружение сразу прошло.

— Входите, Григорий Сергеич! Входите, я вам говорю! У вас нехороший вид вам надо закусить.

Болотов вошел, закрыл за собой дверь и сел на скамью. Потом осторожно вынул из кармана правую руку и левой стал гладить ее неразгибавшиеся пальцы. Они ничего не чувствовали.

— Болотов, миленький, не надо волноваться.

Свою руку она положила ему на плечо, и почти вплотную к его лицу были ее круглые, детские глаза.

— Расскажите, что случилось. Это вас успокоит.

Болотов покачал головой.

— Ничего, Косточка. Ничего не случилось. Я только простоял сорок минут на одном месте. Сорок минут по часам. Все ждал, и ничего не случилось. Я очень устал.

Странно говорил Болотов. И в том — что, и в том — как он говорил, была тайна. Заманчивая, необъясненная тайна.

Но все же Косточка поднялась и пошла за чайником. Она была исключительно хорошей женщиной, — ради того, чтобы напоить Болотова чаем, она сумела побороть свое любопытство.

— Нет, друг, не надо. Мне некогда.

И Косточка с чайником остановилась на полпути к печке.

На «Соколице» остались его вещи. Там же был рулевой Семченко, — с ним нужно было попрощаться или взять его с собой.

— Мне надо бежать, Косточка.

Бежать? Значит, он все-таки убийца! Все равно — он, наверное, был прав. Он хороший.

Ей хотелось что-нибудь для него сделать, но сделать она ничего не могла. Она даже не знала, что бы сказать ему на прощанье.

— Ну что же, бегите, Григорий Сергеич. Бегите, только нас не забывайте.

Часы его стали.