Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 10)

— Вы ранены, Григорий Сергеич! — вдруг вскрикнула она, заметив, что Болотов с трудом поворачивает голову.

— Контузия. — И с еще большей неохотой Болотов рассказал о походе Т-23, бое и гибели. Об этом не хотелось вспоминать.

Вайда-губа — кладбище кораблей. На берегу — голый скелет выброшенного бурей «Ледокола-5», у берега — надвое переломленный «Василий Великий», в заливе — труба затонувшего «Сполоха», а мористее, на входном рифе, расстрелянный Т-23. Невыносимое место.

Долго шли пешком, и было нечего есть. Потом встретили лопарей с оленями, ели страшные вещи. Дальше — на оленьих запряжках. Сани без полозьев, вроде байдарки с обрубленной кормой. На них кажется, что страшно быстро едешь: летит снег и кружится голова. Впрочем, голова, может быть, кружилась от голода.

Наконец добрались до Сеть-Наволока, там застали французский катер и на нем пошли в Александровск. Оттуда — просто пароходом.

Добрая Косточка расплакалась. Наскоро размазав по лицу слезы, вытащила из чемодана банку малинового варенья — присланного из России, настоящего, необычайно ценного, но, по ее мнению, совершенно необходимого для потрясенного организма Болотова.

После варенья, чтобы отвлечь его от неприятных мыслей, села рассказывать новости. В Мурманске, конечно, все по-старому, только исчезли русские папиросы и взбесился Мокшеев. Почему-то увез Нелли Владимировну из их чудесного дома — там теперь французские артиллеристы — и поселился с ней в вагоне. И не то чтобы просто поселился на путях, а загнал свой вагон почти в Колу, куда никто не ходит. А если кто и придет — не принимает. Бедная Нелли Владимировна!

Болотов молча курил. Равнодушие его было неколебимо. Позавтракав, он отблагодарил Косточку, попросил у хозяина бритву, привел себя в порядок и вышел.

Он пошел в Колу.

Он шел в Колу. На путях была жидкая грязь и те же кучи консервных банок, те же горы нечистот. Страшна консервная жизнь Мурманска!

На открытой платформе солдат-француз чинил сапог и пел непристойную песню, на соседней — двое непонятной национальности возились с издававшей кислую вонь походной кухней, напротив из прибывшего с юга состава высаживались пассажиры — все больше офицеры.

Пар шел от земли и от воды, пар заволакивал невысокое небо, сквозь пар тускло светило расплывчатое солнце, проклятое мурманское солнце. Хорошо бы уехать сегодня же.

— Где здесь начальство?

Болотов остановился. Перед ним стоял невысокий мичман в распахнутой шинели. Засунув руки в карманы, он балансировал на рельсе и с интересом разглядывал Болотова.

— Что нужно?

— Начальство, штаб, высшее командование или еще что-нибудь.

Болотов повернулся и рукой показал на стоявший кормой «Глори». На нем красно-белой тряпкой висел флаг адмирала Кемпа.

— Вот оно, ваше начальство.

— Это не мое — это английское, — подумав, ответил мичман. — А где наше?

Болотов усмехнулся:

— Вы давно здесь?

— Четверть часа. Прибыл прямым вагоном из Питера.

Стало быть, один из спасителей родины. Стоит ли разговаривать? Но Болотов не утерпел:

— Что в Питере?

— В Питере? — переспросил мичман. — Весь Балтийский флот, и очень весело. Едят дохлых лошадей.

— Весь? Откуда?

— Откуда его вышибли — из Гельсинков. Теперь стоит у Николаевского моста и вместо службы занимается балтанцами... А как у вас? Говорят, налаженность?

Нет, надо идти в Колу. Говорить с любителем налаженности не о чем. Болотов двинулся вперед.

— Где же вышеупомянутое начальство?

Вышеупомянутое? Послать его, что ли, для смеха в Центромур?.. Однако сделать этого Болотов не успел. Собственной своей персоной Центромур подходил к разговаривавшим.

— Гришка? — Это был Плесецкий, и голос его звучал невесело. — Мы слыхали, что ты вернулся... Пойдем в штаб — доложишь о Т-23. Кстати, расскажешь, почему уехал с «Кокрэна».

Болотов расстегнул бушлат. Из внутреннего кармана вынул конвертик пергаментной бумаги, в котором хранил свой мандат. Вынул и отдал Плесецкому.

— Прощай!

Плесецкий побледнел. Больше делать ему было нечего.

— Знакомьтесь с начальством, — в последний раз взглянув на мичмана, сказал Болотов. Опустил голову и прошел между своими собеседниками. Теперь до самой Колы он не остановится. Теперь никто не сможет помешать, — он знает, что сделает в Коле. Но, снова взглянув вперед, прямо перед собой увидел Мокшеева. Огромного, с темным лицом и трясущейся нижней губой.

Чуть вправо и прямо. Молча, не смотря, не оборачиваясь, Болотов прошел мимо Мокшеева и всей спиной почувствовал, как тот смотрит ему вслед.

«Смотри, боров, смотри!»

— Не принимают! — с площадки пропищал скопец. Теперь он был настоящим евнухом и этим, видно, гордился. — Не принимают! — Попробовал захлопнуть дверь, но она вырвалась у него из рук. И хорошо, что вырвалась, иначе он вылетел бы в грязь.

Отведя скопца рукой, Болотов прошел в вагон. В коридоре были ящики консервов и сваленный как попало памятный домашний уют: диванные подушки и медвежьи шкуры. Людей не было.

— Нелли Владимировна! — негромко позвал Болотов.

Она появилась в одной из дверей, бледная, в голубом платье. Еще более воздушная, чем прежде. С удивлением Болотов заметил, что она сильно напудрена и закатывает глаза.

— Жорж! — вскрикнула она, хватаясь за дверь.— Это вы, Жорж?

— Да, это я,— вдруг сказал Болотов. Это было глупо, но он не мог удержаться. А теперь нельзя было даже поздороваться.

Нелли Владимировна комкала платок. Надо было начинать, но как начать — она не знала. Может быть, прямо?

— Жорж! Какой ужас! Иоанн нашел записку и стал безумным! Но я… разве можно было устоять против этой записки? Я согласна...

«Собирайте вещи!» — так должен был бы ответить Болотов, но он молчал. Он, конечно, не смел поверить своему счастью.

— Глупый! — в голосе ее звучала непривычная ласка. — Ведь я согласна. Я даже все приготовила. Даже сговорилась с английским консулом — он обещал переправить нас в Англию. В Англию, Жорж! Какое счастье! Ведь мы оба… мы оба… — Продолжать было невозможно. Как странно смотрел Жорж — точно поверх ее головы.

— Так, — сказал наконец Болотов. Повернулся и пошел к площадке.

Он шел очень медленно. Скучающим взглядом навстречу смотрел скопец, и нечем было дышать. После ветра, еще гудящего в голове, затхлая вонь вагона — неужели за ней он пришел сюда? Неужели за этой женщиной? Англия, какое счастье!

Но скопец внезапно исчез. Вместо него в дверях стоял Мокшеев.

— Вы крадете мою жену? — тихо спросил он.

— Я не краду вашей жены.

Приходилось говорить на вы, приходилось объясняться, — все это было невыносимо скучно.

— Вы прохвост! — выкрикнул Мокшеев.

Что ответишь? Пожалуй, лучше сказать правду, но только не при ней — при ней неловко.

— Выйдем, — предложил Болотов, но Мокшеев не двигался. Тяжело дыша, он раздувался. Казалось, вот-вот рухнет на голову.

— Большевик! Немецкий шпион! Подлец! — Мокшеев начал поднимать руку, но под взглядом Болотова снова ее опустил. — Это дело мы решим оружием, — с трудом выговорил он.

Болотов поморщился:

— Не стоит.

— Значит, трус?

— Пожалуйста. А теперь дайте пройти.

— Пристрелю! — срываясь с голоса, закричал Мокшеев.— Защищайся, иначе пристрелю!

— Ладно, — вдруг ответил Болотов. — Будем стреляться. Идем, здесь все равно нельзя.

Слишком разошелся боров. Пожалуй, неплохо, если одним дураком меньше станет... Которым, впрочем?

Пятясь до лесенки, Мокшеев сошел с площадки. Болотов, не оглядываясь, двинулся за ним. Он не видел, какими глазами вслед ему смотрела Нелли Владимировна.