Сергей Колбасьев – Поворот все вдруг (страница 12)

По пристани ходили люди, на «Соколице» команда спала. Было светло, и Болотов не мог вспомнить, день это или ночь. Часы «Соколицы» тоже стояли. Это был конец старого русского флота: догнивающих в непонятном тумане мертвых кораблей, спящих тяжелым сном и бредущих без сна людей. Теперь они служат чужой стране, чужим хозяевам, теперь они, как тот, кто на дуэли дерется за ненужную женщину.

Это был конец Мурмана.

Брезентовый чемодан оттягивал плечо и толкался. Иногда казалось, что это кто-то, идущий рядом. Рулевой Семченко? Нет, его на «Соколице» не было, а все остальные сторожа спали. Не хотелось их будить, спрашивать.

Он шел низко опустив голову. Шел бесконечно долго и неизвестно куда. Земля, раскачиваясь, тянула его к себе, мелькали сверкающие консервные банки, блестела жирная грязь.

Последним, что он видел, был сапог. Отвратительный, безобразный сапог. Нужно было спасаться, но земля гигантским шаром вдруг выкатилась из-под ног и навалилась на грудь. Тогда он понял, что спасения нет, — сапог был крепко зашнурован на его собственной ноге.

Костя нашел его в нескольких шагах перед своим домиком. Болотов лежал, раскинув руки, точно пристреленный. Костя поднял его и отнес в дом на кровать. Косточка очень разволновалась. Наверное, у него жар. Но как узнать, если градусника нет, а на ощупь Болотов мокрый и непонятный? И чем привести его в чувство?

Костя предложил запустить в нос гусара.

— Дурак!

Нашатыря не было. Спиртных напитков в доме не держали. Что делать?

— Костя, беги за доктором!

Костя пошел искать фуражку, но в это время Болотов открыл глаза.

— Не надо доктора! — спохватилась Косточка. Она вспомнила, что Болотова нельзя выдавать. О том, что случилось, даже мужу говорить не следует. — Видишь, он приходит в себя, — прошептала она, для верности схватив Костю за руку.

Болотов узнал Косточку и улыбнулся.

— Ты болен, — сказал Костя. Сказал, точно сообщил новость.

— Нет, — тихо ответил Болотов. — Я хочу спать.

Закрыл глаза, повернулся на бок и ровно задышал.

Супруги, посовещавшись, постелили шинель и пальто на полу, покрыли их простыней, под головы пристроили тужурку и маленькую подушку, покрылись зеленой плюшевой скатертью, единственным приданым Косточки, и тоже уснули. Когда утром они проснулись, Болотова в кровати не было.

— Сумасшедший! — ахнула Косточка.

Косте почему-то показалось, что Болотов прячется за ширмой, и он вскочил взглянуть, но у стола остановился. На столе он увидел записку, прислоненную к чайнику.

— Смотри! — сказал он.

На большом листе бумаги неровными буквами было написано:

«Я уехал в Питер. Уезжайте и вы — здесь жить нельзя. Прощайте, я вас не забуду. Болотов».

Супруги читали, обнявшись.

— Говорят, у него что-то вышло с Мокшеевым, — сказал муж.

— Чепуха! — возмутилась жена. — «Говорят, говорят» — пожалуйста, не сплетничай. Мне это вовсе не интересно. — И, вздохнув: — Здесь только сплетни. Ах, как здесь гадко!

— Сплетни происходят от скуки, — не сразу ответил Костя. — Ты права, Тасенька, здесь действительно очень плохо.

Чаще всего он видел, как отыскивает свои вещи. Почему-то они были не на «Соколице», а в том вагоне, из которого он ушел, не простившись. Это был совсем такой же вагон, как все остальные, и он находил его чутьем.

Но стоило его найти, как приходил паровоз. Паровоз тонко свистел и, толкаясь, уводил куда-то в лес. Вагон был совершенно пуст, только на скамейке напротив сидел Пирс.

Вещи были под головой. Он их все-таки нашел, и это должно было обрадовать маму.

— Вы правы, Гришки, — говорил Пирс и, как китайский болванчик, кивал головой.

Но, шире раскрывая глаза, Болотов видел, что это не Пирс, а тот самый мичман, которого он только что встретил в Мурманске. Любитель налаженности и спаситель родины.

— С добрым утром, — говорил он.

— Где ваша налаженность? — спрашивал Болотов.

— Там же, где и ваша. В Питере.

— Расскажите, — просил Болотов, и мичман рассказывал.

Почему-то Болотову казалось, что он много раз подряд слышал один и тот же рассказ. Он знал наперед каждое слово.

— Я видел две незабываемые картины: штаб союзного военного совета и бой Т-25.

— 23, — поправлял его Болотов.

— Про 23 я знаю, но это был 25. Бой его был еще хуже. Он происходил у стенки, потому что в море команда идти отказалась. Они говорили, что в море им ходить незачем. Как ни странно, им действительно не за что воевать с немцами.

— Я воевал со страху.

— А они не испугались и в бой не пошли. Лучший из них был рулевой — хорошо рассуждал. Не помню только, как его звали.

— Семченко?

— Нет, не Семченко. Он крепко говорил, и за то ему крепко бил морду целый английский патруль.

— Мы приводим страну в порядок, Гришки, — на ухо сказал Пирс.

— Налаженность! — пробормотал Болотов. — Вот она, ваша налаженность!

— Нет, это не моя налаженность, — ответил мичман. — Я от такой уехал. Я видел только начало революции, а потому не понимал. Теперь я вижу ее дальше. Этот рулевой здорово держался, когда его разделывали под орех. Теперь я знаю — он пойдет в море, когда будет за что идти, и я пойду вместе с ним. Тогда будет моя налаженность.

Болотов закрывал глаза и улыбался, а мичман снова говорил:

— Эскадра, идущая кильватерной колонной, повернув «все вдруг», превращается в строй фронта, но остается эскадрой. Мы пойдем новым строем по новому направлению. Революция — это поворот «все вдруг».

По огромному серому морю шел весь боевой флот Республики. Болотов видел дым из тяжелых труб, а за дымом — сигнал на головном линкоре. По спуске сигнала флот поворачивал «все вдруг» на восемь румбов влево.

— Они красиво ворочают, — сказал Болотов, — но почему на корабле так здорово трясет?

— Потому что у вас испанка, и вы не на корабле, а в вагоне.

Тогда Болотов увидел окно вагона и в нем бегущие ряды высоких, до самого неба, елей. На скамье напротив действительно сидел мичман. Тот самый мичман, с которым он встречался в Мурманске. Только теперь было приятно смотреть ему в лицо. Это потому, что он тоже едет в Питер.

— Отчего такие высокие деревья?

— Выросли.

— Как они могли вырасти? Здесь ничего не растет. Здесь Мурман.

— Здесь не Мурман. Мы подъезжаем к Петербургу. Болотов поднялся и протянул руку. Сделать это было нелегко. Раз все-таки сделал, значит, очень хотел.

— Меня зовут Болотов... Гришка Болотов.

— Шурка Сейберт, — ответил мичман. — Лежите, испанец, и не двигайтесь.

ВОЛГА-МАЧЕХА

— Который здесь командир?

Валерьян Николаевич опустил книгу и взглянул на человека, стоявшего в дверях кают-компании. Матрос, но не свой. Форменный бушлат, серая ушастая шапка, а лицо скуластое и чужое.

— Я командир. Что случилось?

Чужой подошел к столу и сел, не снимая шапки. Откинувшись на спинку стула, долго, не мигая, осматривал командира, а потом развешанные по стенке картинки. Преимущественно это были английские девушки.

Молчание не всегда приятно. Судовой минер не выдержал, кашлянул.

— Кашляете? — неодобрительно спросил вошедший.