Сергей Карасев – Встреча (страница 7)

– Как вас-то сюда занесло, – спрашивал Вася, размахивая топором.

– Я, знаете ли, книгу написал. Даже не книгу, а так, брошюру.

– Хе, эт что же за книжка такая, что за нее на каторгу ссылают?

– Про власть, молодой человек.

– А что про власть?

– Что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти: ни царей, ни императоров. Люди перейдут в другое время, где вообще не будет нужна никакая власть.

– И все?

– Да, это все. Но наши правители настолько трусливы, что боятся даже совсем маленьких высказываний в свой адрес. Скоро вообще запретят говорить. Почему, если ты оскорбишь или кулаком ударишь крестьянина, тебе ничего не будет, а если графа, то сюда отправят, это в лучшем случае. Почему? Такой же человек ведь?

– Э-э-э…

– Вот за такие вопросы я здесь, молодой человек. Давайте дальше рубить будем, пока пулю не получили, да и холодно уже, – они активно принялись махать топорами.

Долго у Васи в голове кружились мысли об этом человеке и о том, что он сказал. «А ведь и правда. Все циклично. Тут ты брошюру написал, тебя на каторгу, там ты с плакатом вышел, тебя в кутузку. Здесь нельзя собираться и высказывать свои мысли и там тоже». В конце дня Вася подошел к нему еще раз.

– А вот вы говорите, что не нужна будет власть?

– Правильно.

– Но как человек без власти может, ведь он не сможет сам управлять целой страной, я имею в виду, народ не сможет сам собой управлять.

– Не сможет, наверное, я, молодой человек, не знаю. Но то, что один человек всю жизнь сидеть на троне не должен, в этом я уверен. Власть, как спрут, протыкает человека и заставляет работать в своих интересах. Нельзя одному быть у власти слишком долго.

– Ну тут я согласен. А если нет никого, толкового, чтобы заменить.

– Не смешите меня, юноша.

Васе безумно хотелось рассказать ему весь ход истории, что и через 200 лет людей с пустым плакатом задерживают, и что можно целые города бомбить, просто придумав дурацкую причину. И зачастую народ будет верить и поддерживать такое.

– Ну, вы лично чего хотите? Зачем книгу написали свою? Молчали бы в тряпочку и не топором бы махали сейчас, а чаек попивали у камина.

– Вот тут вы правы. Но если я смолчу и ты тоже и все вокруг, разве что-то поменяется, – он поднял палец. – Нет, не отвечайте, я сам скажу. Ничего и с места не сдвинется. А я лично хочу, чтобы царя нашего все-таки поменяли и пришел бы кто-нибудь из народа. Не августейшей фамилии, а простой труженик, которого народ бы поддержал.

– И что, вы думаете, он изменит нашу жизнь к лучшему?

– Не знаю, к лучшему ли, но точно изменит.

– Даже не знаю, что вам ответить. «Про Сталина бы ему рассказать» – с грустью подумалось Василию.

На следующий день они снова работали вместе. Василий перед началом сказал.

– Я так и не спросил, как вас зовут?

– И правда, не спросили. Степан Николаевич, – он протянул руку и немного склонил голову. Вася крепко пожал.

– Василий.

– Степан Николаевич, давайте работать хорошо вместе, чтобы нас не разделили.

– Хоть мне и тяжко уже топором махать, но я постараюсь.

Вася улыбнулся.

– А я тоже пытаюсь книгу написать. Уже несколько лет стараюсь, но пока не выходит, может расскажите что-нибудь, секрет или правило.

– Нет, Василий, секрета я не знаю. Это, как младенец, что начинает ходить. Все на него смотрят, хлопают в ладошки и кричат: «Давай-давай, у тебя получится». Даже если он падает, родители не унимаются, поднимают его, помогают и всячески подбадривают. А когда человечек этот вырастает, его уже никто не поощряет, что бы он ни делал. А иногда эти же родители говорят: «Нет, у тебя не получится, ты не сможешь». Так же и здесь. Нужна поддержка, написать книгу несложно, просто нужна помощь. От любимых тебе людей.

– И правда. Я помню, как ни сяду писать, так мама мне говорит: «Перестань заниматься ерундой, это тебя не прокормит, лучше работай иди».

– Вот-вот. У меня тоже случай был. Когда я только задумал книгу, то решил выступить в нашем клубе и рассказать об идее. И что вы думаете, мне ответили братья-революционеры: «Не получится, неинтересно, не сможешь и опасно». Забавно, что режиму это показалось интересным, раз я тут с вами. Но не об этом. Прихожу я значит расстроенный домой, рассказываю все супруге своей благоверной. А она берет меня за руку и говорит: «Молодец, давай». Усаживает меня за стол, дает бумагу с карандашом. «Пиши, – говорит, – а я пока чаю налью».

– Ого.

– Да, вот такая поддержка тебе крылья на спине рисует, с такой женой хоть на дно морское идти можно. Написал я книгу меньше чем за неделю. Так она ее в издательство лично отнесла, уговорила там всех, кого только можно уговорить, чтобы напечатали, на свой страх и риск, – он вздохнул и замолчал. Пар медленно поднимался по стволу сосны.

– И что дальше было?

– А дальше меня арестовали, ее при задержании застрелили, а типографию сожгли.

Вася вдруг затих, его увлеченный взгляд и настрой медленно улетучился.

– Ну и дела.

Так они промолчали до самого вечера. Только лишь перед сном перекинулись парой фраз перед печкой. Вася долго думал о судьбе Степана Николаевича. В один час всю жизнь ему переломали, и все из-за книжки. Власть так трясется за свои места, что готова людей убивать, лишь бы они ей хлопали и заглядывали в рот.

Вася со временем привязался к профессору и всегда искал его глазами в строю, надеясь, что их снова поставят работать вместе. Иногда приходилось махать топором с другими заключенными, это не приносило душевного спокойствия. Поговорить особо не о чем, рассказать они ничего не могли. Когда же наступал светлый день и Степан оказывался с ним в одной упряжке, то даже солнце светить начинало сильнее и ярче. За разговорами незаметно пролетел день. Голос Степана звучал весело и задорно, он рассказывал истории, а Вася думал, что сидит в камерной сцене и смотрит, а Степан менял голоса, и рассказ воспринимался, как спектакль.

В один день снова случилось счастливое событие. Они получили одну делянку. Правда, в этот день солнца не было, все заволокло тяжелыми тучами, и иногда пробрасывал снег. Работать в такую погоду было тяжело, и разговаривать не приходилось.

Но после обеда ветер разогнал облака и посветлело вокруг. Вася все думал, с чего бы начать ему разговор, на какую тему он хочет услышать лекцию сегодня. Как вдруг он увидел большую тень на снегу и от испуга отскочил в сторону, и только тогда услышал «Дерево». А профессор не услышал. Ствол упал профессору на спину и раздавил его о другой. Когда Вася подбежал к нему, тот был еще жив. Он прошептал: «Ничего не бойся, мальчик. Трусость самый страшный порок». И снежинка упала ему прямо на глаз, растаяла, а он не моргнул. Вася закрыл ему глаза. Очки лежали рядом, немного присыпанные снегом. Вася незаметно для охраны поднял их и положил в рукавицу.

О погибших в лагере не горевали. «Умер и умер, все там будем» – так говорили. Но в этот раз Вася весь вечер сидел горем убитый. Мгновенное знакомство с человеком, интересная беседа, если это можно так назвать. И вдруг все, нету больше. А человек был умным и образованным, видел то, чего другие не видят или не хотят видеть. И не только видел, а еще и говорил про это, знал, что отправят на каторгу или к стенке поставят, но все равно не струсил. Написал свою книгу. Не стал молчать или убегать. Высказал свое недовольство властью. «Эх, побольше бы таких, может, и в другой стране жили бы» – с горечью за свою державу подумал Вася. Он один из всех тут знал, куда придет эта страна. Знал, что вся борьба декабристов, все жертвы Гулага, все это ни к чему не приведет. Просто одна диктатура будет сменять другую, потом третью, и будут новые лагеря и новые ссылки, и новые жертвы режима. Вся история идет по кругу. Сейчас кричат: «Долой царя» и едут лес валить, потом «Долой Сталина» и тоже лес валить. И так до бесконечности. Ничего не меняется. «Бедный профессор. Жалко. Мог бы пользу приносить для отечества вместо того, чтобы тут между деревьев лежать».

Вася тяжело вздохнул и отправился спать.

Глава 8

До Масленицы неделя. Но Васе казалось, что блинами с воли уже сейчас пахнет. Настроение всю неделю было приподнятое. «А чего хмуриться, все готово». Охранники тоже шутили, как умели, и смеялись. Наконец, пятница. Рабочий день подходил к концу. Вася сел, чтобы в последний раз посмотреть на закат сквозь щели в заборе, но получил прикладом по затылку и смирно зашагал вслед за остальными на поверку. По лагерю ходили тихие слухи, что сегодня охранники готовят нечто особенное. Мол, кто-то видел, что мяса привезли целую тушу. Арестанты все как один хотели хотя бы подышать запахом жареного мяса, уж не до еды. Вася первым вернулся в барак и занял место у печки. Он любил смотреть на пламя. Сразу тепло становилось не только телу, но и душе. Было в костре нечто живое и первобытное. За окнами все затихло. Обычно узники слышали, как охранники разговаривают, стоя на посту, курят табак. А сегодня нет. Тишина. Потом послышалось бурчание из-за стенок, затем смех, и, наконец, двери распахнулись и пьяная морда выкатилась на снег с песней. Кричал, что есть мочи какую-то дорожную. Другие с ружьями выскочили, взяли его под руки и затащили назад.

Вася сидел и думал о свободе. Зеленая трава волновалась от ветра перед глазами. Вишневые сады распускали свои розовые цветы. Пчелы роями гудели над головой. Сырой запах после грозы опьянял. Василий рывком встал с пола и стремительно направился к выходу. По пути прихватил чью-то фуфайку. Открыл дверь, морозный воздух щекотал волоски в носу. За дверью никого. Шаг на улицу, тишина. Спокойно пересек дорогу, разделяющую лагерь на две части. Только свет прожектора медленно бегал по ночному снегу. «Так, главное, на свет не выходить, и все нормально будет». Таким образом, без паники и резких движений, он дошел до забора. Набросил фуфайку на забор и перекатился поверх частокола. Ноги по колено провалилась в нехоженый снег. Вася остановился, оглянулся: «Интересно, почему другие не уходят. Ведь их почти не охраняют? Наверное, боятся. Но чего? А каждый своего: кто-то смерти боится, другой, что застрелят, один замерзнуть, а еще один просто из-под телогрейки вылезать не хочет, на холод. Других все и так устраивает. Даже „спасибо“ говорят и почитают того, кто их в этот лагерь загнал» – рассуждал Василий, ступая по снегу и медленно отдаляясь от забора. «Так даже лучше получилось и не пришлось в воду прыгать, поджигать лес, куда-то бежать сломя голову. Так, у меня три дня форы, можно спокойно отойти на безопасное расстояние, да меня и искать не будут, наверное. Помер да помер. Замерз где-нибудь, да и все».