Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах. Книга 2 (страница 64)

– Отлично! – кивнул Виктор Манн. – Пройдемте в кабинет директора выставки.

Видеозапись подтвердила слова начальника службы безопасности полностью.

Вот два «электрика» мнутся перед входной дверью, затем, попав в зал, идут в угол к электрощитку и двадцать минут что-то делают, повернувшись к камерам спинами. Затем, словно по команде, разворачиваются, – видны защитные очки и респираторы у них на лицах; один достает и бросает в центр зала какие-то продолговатые свертки, которые немедленно начинают выпускать клубы густого белого дыма; второй стоит, держа в руках два пистолета с глушителями. Один охранник хватается за «тревожную кнопку», вызывая подкрепление, двое других пытаются задержать «электриков», но стрелок укладывает их на пол в десяти метрах от себя. И еще через две секунды камеры «слепнут» от дыма совершенно.

– Прокрутите запись назад еще раз, пожалуйста, – попросил Смолев после того, как присутствующие посмотрели ее уже трижды. – Запустите с момента, как они бросают дымовые шашки, да, спасибо!

– Что-то увидел? – поинтересовался Манн.

– Сам пока не пойму, – пожал плечами Алекс и обратился к ирландцу. – Скажите, О'Брайен, а все записи у вас черно-белые?

– Разумеется, это такой формат цифровой записи камер наблюдения, – ответил начальник службы безопасности. – Зачем нам цвет, нам же не краски на картинах рассматривать, а факт наличия самих картин и на черно-белой пленке виден прекрасно. Были – и через пять минут нет!

– Понимаю, понимаю, – покивал головой Смолев. – Но вырезать – а это самый быстрый способ – десять холстов из рам за пять минут в полностью задымленном помещении площадью двести квадратных метров не смогли бы даже два грабителя; мне кажется, что это физически невозможно!

– Боже мой, – схватился за голову и простонал Папандреу. – Вырезать?! Но ведь это вандализм!

– К сожалению, большинство грабителей этот факт никогда не останавливал, – ответил отельеру Манн, внимательно глядя на Смолева. – Так ты что-то нашел?

– Не знаю, мне показалось, что какие-то темные пятна буквально секунду мельтешат на записи сквозь дымовую завесу. Вот тут, смотрите! Так, снова перемотаем и сейчас в замедленном режиме воспроизведения, спасибо! Видите!

– Да ты прав, – угрюмо подтвердил Манн. – То ли мечется кто, то ли вспышки от выстрелов. Ни черта не разглядеть! О'Брайен, вы уверены, что выстрелов было всего два, и ваши люди не открывали огонь, как они вам доложили? Может, они все-таки палили в белый свет, как в копеечку? Очередями?

– Нет, – угрюмо и кратко ответил ирландец. – Они не стреляли. Я проверил их оружие. Все патроны были на месте.

В дверь настойчиво постучали. Ирландец подошел и приоткрыл дверь. Видимо, кто-то из его помощников передал ему продолговатый предмет, который ирландец, вернувшись, положил перед собравшимися на стол. Это была пустая рама от картины с подрамником, на который крепился сам холст. Но ни холста, ни его следов не было.

– Одно понятно, что их не вырезали, что уже радует, – сумрачно произнес генерал Манн, внимательно осмотрев раму и подрамник. – В общем, понятно, что ни черта пока не понятно! Старший инспектор, забирайте все рамы – а я думаю, что они выглядят так же – в свою лабораторию, и пусть ваш эксперт поколдует и скажет нам, как за десять минут снять с картин десять холстов, не разобрав рамы, не повредив подрамника и не отогнув ни одной скобы, что держат холст. Еще немного, – и я поверю в чудо. Или в Супермена.

– Но что нам делать, генерал? – произнес растерянно Папандреу. – Уже полчаса как мы должны были открыться!

– Что вам делать, я говорил неделю назад, Георгос: отказаться от этой затеи! – буркнул генерал, но взглянув на бледное и потерянное лицо владельца отеля, смягчился. – Каждый будет делать свое дело: мы – искать картины, вы – объясните людям, что по техническим причинам – например, неполадки с электропроводкой и системой вентиляции – выставочный зал закрывается на несколько дней. И больше ни слова, понятно? Иначе сюда слетятся журналисты, начнется скандал. А нам надо выиграть время.

Владелец отеля молча кивнул, по-прежнему держась рукой за сердце.

Не отдал бы старик Богу душу, встревоженно подумал Смолев.

– О'Брайен, – повернулся генерал к ирландцу. – Обеспечьте доступ экспертам уголовной полиции в зал: может быть, они обнаружат еще что-то интересное, что мы с вами упустили или просто пока не разглядели. И держите постоянную связь с больницей – как только ваш охранник, что стоял на входе, придет в себя – немедленно к нему за словесным портретом. Нам – как воздух – нужно описание этих молодцов: есть у меня подозрение, что этот «снайпер» у нас уже отметился раньше. Антонидис!

– Здесь, господин генерал!

– Соберите все записи со всех видеокамер, отдайте экспертам, посмотрите сами. Может, что-то увидите. Начальнику портовой полиции о случившемся я сообщу сам: пусть усилят меры по досмотру багажа под каким-нибудь предлогом. Задержанного Делоне допросите, покормите. Проследите, не захочет ли кто-нибудь выйти с ним на связь. Мобильный телефон не отбирать, пусть звонит и пишет кому захочет, ясно? Завтра, в восемь утра я приду с ним беседовать. Надеюсь уже увидеть готовое заключение экспертов. Пока все. За дело!

Широко шагая по променаду в сторону порта, генерал мрачно молчал, глубоко погруженный в собственные мысли. Алекс тоже помалкивал: ему не давала покоя одна мысль.

– И вот где нам теперь их искать? – не выдержал наконец Манн. – А даже если мы и найдем этих «красавцев», как мы свяжем их с пропажей полотен? Скажут, хотели выразить протест против «искусства для богатых», кинули четыре шашки. Еще и интервью будут давать. Уже сейчас представляю заголовки: «От экономического кризиса – к кризису в искусстве! Греки Киклад протестуют против непонятного народу «искусства для богатых!»

– Эти «красавцы» и в людей стреляли, не забыл? – спросил Смолев.

– Любой проныра-адвокат представит это как самооборону! – махнул рукой Виктор. – Испугались вооруженных охранников, дважды пальнули в дыму наугад, целясь по ногам – убивать никого не хотели! Случайно попали – иди докажи в суде, чтобы так «случайно попадать» по движущейся тебе навстречу мишени, надо лет двадцать тренироваться каждый день – и по несколько часов! Главное другое: на всех видеозаписях видно, что они вышли с пустыми руками. С пустыми, Саша! Поэтому им «светит» самое большое – «хулиганка» и «нанесение телесных повреждений легкой и средней тяжести». Охранников через три дня выпишут – пули все навылет, в мякоть. Тот, которому по голове дали – тоже оклемается, думаю, что отделается сотрясением. Если бы они в полицейских стреляли – судья был бы безжалостен. А тут – частные охранники в отеле, наемники! В самом плохом раскладе получат полгода тюрьмы. А где сейчас картины, – вот какой вопрос меня интересует! Что плечами пожимаешь?

– А меня интересует, – задумчиво ответил Смолев, – совсем другое. Что они делали целых двадцать минут у электрощитка?

Часть шестая

Винсент Ван Гог, «Автопортрет с перевязанным ухом»

(Из досье Интерпола: Винсент Ван Гог, «Автопортрет с перевязанным ухом», 1889 год. Холст, масло. 60,5 х 50 см. Коллекция семьи Ниархос. Оценивается в сумму 80 – 100 млн. долларов)

С годами дорога жизни отнюдь

не становится ровнее.

Директор выставочного зала «Ройял Палас Арт Холл» после короткого допроса, во время которого он лишь возмущенно фыркал в лицо бедолаге-инспектору и в праведном негодовании закатывал глаза, со вкусом отобедал присланными ему прямо в полицейский участок из ближайшей таверны традиционными блюдами: ароматным рыбным супом с морепродуктами, нежными шашлычками из молодой ягнятины с соусом тцатцики, запеченными на гриле кабачками и сладким перцем, местным сыром гравьера и бутылкой местного белого вина. Фруктовая тарелка тоже оказалась на высоте. Его друзья, которые – как он догадался – решили поддержать его в трудную минуту, помнили о его пристрастиях: среди фруктов преобладала спелая и ароматная островная клубника.

Обед был чудесен, – разве что ему показалось, что чеснока и специй в тцатцики повар переложил, – блюдо слегка горчило, но прохладное вино с прекрасным цветочным букетом и привкусом спелых фруктов поправило дело.

Он мог себе позволить такой роскошный обед. Да он теперь может себе позволить все, что угодно, когда дело сделано!

Покончив с обедом, он решил отдохнуть и вытребовал у охранявшего его сержанта мягкий плед, которым застелил убогий лежак из кожзама, и улегся, удобно скрестив руки за головой и утомленно прикрыв глаза. Почти уже задремывая в сонной истоме, он вновь и вновь возвращался мысленно к своей прошлой жизни.

Пьер-Огюст Делоне разочаровался в себе как в художнике, когда ему еще не исполнилось и тридцати. Сколько он себя помнил в детстве, маленьким мальчиком Пьер все время рисовал, изводя огромное количество бумаги, а когда она заканчивалась, переходил на стены и обои их особняка под Парижем.

Родители души не чаяли в талантливом ребенке, единственном своем чаде, прощая ему все, и все детство и юность твердя ему о том, какие великие гены он, возможно, носит в себе. Еще бы!

Его двоюродный прадед Жюль Эли Делоне, ученик Фландрена и Ламота, блестяще окончивший Парижское училище изящных искусств и получивший по выходе из него так называемые «римские премии» – второй степени в восемьсот пятьдесят третьем году и первой в пятьдесят шестом году за картину «Возвращение юноши Товии в родительский дом», был талантливым историческим живописцем своего времени. Он искренне верил в Бога, и поэтому все его полотна, написанные на сюжеты из Священного Писания, отличались глубиной вложенного в них религиозного чувства.