Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах. Книга 2 (страница 62)
За столом на ужине они обычно взахлеб, перебивая друг друга, рассказывали о том, как живописен Наксос, и как много впечатлений они хотят перенести на холст и увезти с собой. И Мари, и Гастон писали в день по две, а то и три картины каждый. Особенно удавшиеся, на их взгляд, полотна они показывали гостям. Софья даже организовала небольшую выставку их работ на верхней галерее, чтобы все гости могли вдоволь полюбоваться картинами.
Морские пейзажи, красно-белый паром на фоне зелено-голубого моря и песчаных холмов, сама Хора – древняя столица острова с ее венецианской крепостью и средневековыми виллами, лабиринтом из белых домиков с ярко-голубым небом над ними, – все это было излюбленной темой их полотен. Ну и, разумеется, Портара – символ Наксоса – с живописными развалинами храма Аполлона привлекала художников.
Картины выходили яркие, красочные, наполненные солнечным светом. Мари и Гастон, бесспорно, были талантливы.
Особенно Алексу понравился паром, написанный в духе импрессионистов: он помнил, как несколько месяцев назад именно такой красно-белый лайнер привез его на этот остров, совершенно перевернув в итоге его судьбу.
Гастон, заметив восхищение, написанное на лице хозяина виллы, и переглянувшись с женой, немедленно преподнес этот холст Смолеву. «О, возьмите, месье! – проворковала Мари по-французски. – Мы очень хотим, чтобы на вашей чудесной вилле осталась картина на память от нас! Прошу вас, примите этот маленький подарок за ваше безграничное гостеприимство, пусть он принесет вам удачу!»
Алекс был растроган и от души поблагодарил чету Леблан.
Галерист герр Крамер в один прекрасный день, рассмотрев полотна молодых художников, неожиданно – «от скуки!» – предположила Софья – тоже проявил искреннюю заинтересованность в работах французской семейной пары. Он с удовольствием любовался их морскими пейзажами и видами Портары.
Однажды на ужине при всех он даже заказал Мари и Гастону дюжину картин для своей галереи в Цюрихе, чем безмерно обрадовал французов.
«Дорогой, наши картины будут висеть в одной из самых знаменитых галерей Европы?! – замирающим от восторга голосом произнесла Мари Леблан – Это – счастье, неужели такое возможно?!» У Гастона пропал дар речи, он лишь хлопал глазами и застенчиво улыбался.
Щедрое предложение швейцарца было встречено за столом бурными и продолжительными аплодисментами «французской диаспоры», которую поддержали и Рыжая Соня, и чета Бэрроу.
Американский детектив Куилл с каждым днем становился все более хмурым, больше за столом он интересных и поучительных историй не рассказывал, от споров и пари воздерживался. Рассмотрев несколько картин Мари и Гастона, что они вынесли на верхнюю галерею, он презрительно фыркнул, покачал головой и больше к полотнам французов не подходил.
Все более желчный и раздражительный с каждым днем, он, как правило, пропускал завтрак, с раннего утра уходя на прогулку к морю. Затем, с открытием «Арт Холла» снова посещал выставку импрессионистов, словно пытаясь разглядеть нечто в картинах мастеров, чего он раньше не заметил, и в глубокой задумчивости возвращался на виллу, где без аппетита кое-как ужинал и отправлялся к себе в номер, чтобы повторить свой ритуал заново на следующий день.
Жан-Пьер Клермон, казалось, тоже чего-то ждал. Но его нетерпение никак не сказалось на аппетите. Он по-прежнему отдавал должное маленьким и сочным шашлычкам из свинины и баранины, каковые поглощал в большом количестве с чесночным соусом тцатцики, запивая кувшинами домашнего вина с виноградников семьи Спанидисов. Да и вино, надо сказать, адвокату понравилось настолько, что последние два вечера его приходилось практически на руках выносить из-за стола, потому что вернуться в свой номер самостоятельно Клермон был уже не в силах.
Прошла почти неделя. И развязка, которую ожидал генерал Манн, наконец наступила.
– Саша, нас приглашают сегодня в Оргкомитет, – сообщил он однажды Смолеву после завтрака, дождавшись, пока Тереза с детьми встанут из-за стола и подойдут к картинами французов, чтобы полюбоваться новыми работами, которые Рыжая Соня вывесила только вчера. – Сегодня последний день работы выставки. Позвонила секретарь Папандреу и милым голоском сообщила, что ее босс хочет нас видеть, чтобы «поблагодарить за нашу работу», как она выразилась.
– «За нашу работу»? – удивленно переспросил Алекс. – Есть за что благодарить?
– Вот и послушаем, самому любопытно! – ответил Виктор, пожав плечами. – Видимо, за то, что картины все еще на месте. Чего я никак понять не могу…
– Когда? – поинтересовался Смолев. – Антонидиса будем приглашать? Он вчера заходил. На нем лица нет. Ты обещал ему «ограбление века», – и где оно, спрашивается?
– Сегодня к ланчу, к половине первого. А Антонидис пусть лучше убийцу журналиста ищет, тоже мне! Неделя прошла, а дело с мертвой точки не сдвинулось! – раздраженно махнул рукой глава Национального Бюро, покидая террасу вслед за семьей. – Я сейчас своих отведу на пляж и через часик вернусь, будь готов!
В этот раз встреча с Георгосом Папандреу состоялась в пентхаусе – личных апартаментах миллионера – на крыше отеле «Ройял Палас Наксос». Юбиляр пригласил Виктора и Алекса присоединиться к нему за ланчем.
Смолев обратил внимание, что сам миллионер ел очень мало, вяло орудуя серебряной ложечкой в миске со свежим йогуртом и спелой островной клубникой. Спустя несколько минут, грек отодвинул миску почти нетронутой и сделал знак официанту, который молниеносно и бесшумно одной рукой подхватил ненужное блюдо, а другой – налил хозяину в бокал белого вина.
– Друзья, я пригласил вас, чтобы выразить вам свою признательность за ваше содействие по охране полотен, – произнес наконец владелец отеля и поднял бокал. – Позвольте поблагодарить вас за все, что вы сделали, чтобы выставка состоялась, генерал! Сегодня же я напишу министру, да, да, именно напишу благодарственное письмо, в котором…
Неожиданно речь Папандреу перебила резкая трель вызова по интеркому.
Генерал Манн, не спешивший брать со стола свой бокал с вином, заинтересованно поднял бровь.
Официант подскочил к аппарату, стоявшему на круглом мраморном столе, снял беспроводную трубку и поднес ее владельцу отеля. Тот нетерпеливо и раздраженно сперва прижал трубку к уху и тут же отодвинул подальше: из трубки была слышна громкая тревожная сирена и чей-то сбивчивый голос, характерно грассируя, выкрикивавший: «Картины! Это катастрофа! Их больше нет! Что нам делать? Здесь везде дым! Я ничего не вижу! Господин Папандреу, это катастрофа! Нам открываться через полчаса! Что нам делать?»
Взглянув на лицо главы Бюро Интерпола, Смолев на мгновение заметил удовлетворение. Генерал оказался прав. Это выражение мелькнуло и пропало. Виктор хищно подобрался, встал и сказал растерянному отельеру:
– Нам стоит спуститься в галерею немедленно: боюсь, что картин больше нет. Необходимо срочно приступить к следствию по горячим следам. Прошу нас простить!
– Да, да… Конечно, – ошеломленно произнес юбиляр. – Но… Но как это возможно?!
– Вот сейчас и выясним, «как это возможно»! – чуть резче, чем нужно ответил генерал. Смолеву было искренне жаль старика, тот совершенно потерялся. – Дайте распоряжение О'Брайену о том, что он со своими гвардейцами поступает в мое распоряжение! Через полчаса мы будем у вас с докладом. А пока прошу нас простить!
– Да, разумеется, непременно!.. – пролепетал миллионер в спину быстро уходившим друзьям. – Я вас жду!
Когда двери персонального лифта, что вел из апартаментов на крыше прямо в лобби галереи, закрылись за ними, Манн дал волю своим чувствам и помянул всех чертей. Облегчив душу, он вдруг улыбнулся и подмигнул Смолеву.
– Вот теперь точно вызывай Антонидиса: пусть хоть кто-то порадуется!
Спустившись в лобби, они увидели живописную картину: у входа в галерею, откуда почему-то валил едкий белый дым, разъяренный ирландец О'Брайен с побагровевшим лицом, надсадно кашляя, тряс за грудки тщедушного директора выставочного зала, подняв его над полом, и рычал ему в лицо, брызгая слюной:
– Делоне, безмозглый французский идиот, кто были эти двое? Откуда у них пропуска? Я из вас всю душу выну! Разделаю, как барана! Вы меня знаете! Я не позволю делать из себя идиота, а из моих людей клоунов! Немедленно говорите, кто они были, или я вас прямо здесь и сейчас раздавлю, как мокрицу! Вы понимаете, что все картины пропали?! Клинический дурак! Сволочь продажная! Подонок! Не надейтесь, что вам это сойдет с рук! Кто они были, последний раз спрашиваю?!
Несчастный месье Делоне, размахивая длинными рукавами-раструбами своей вызывающе яркой рубахи, мотался как нелепо размалеванный жестяной флюгер на сильном ветру в мускулистых руках ирландца, больше похожего в этот момент на огромную разъяренную гориллу. Говорить он не мог – так сильно взбешенный начальник службы безопасности сдавил ему грудь, лишь хрипел что-то неразборчивое, закатывая глаза, булькая и пуская слюни.
Смолев, поддавшись понятному импульсу, хотел было немедленно вмешаться, но генерал Манн отчего-то удержал его, приложив палец к губам, отрицательно покачав головой и с интересом наблюдая за происходящим. Чтобы начальник службы охраны их не заметил, Виктор увлек Смолева в тень за большую колонну, из-за которой им, тем не менее, было все прекрасно видно и слышно.