Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах. Книга 2 (страница 37)

– Нисимура-сан сам крайне удивлен и неприятно поражен случившимся, – смутившись, пролепетала молодая японка. – У него нет объяснения произошедшему. В конце-концов, он всего лишь эксперт по клинкам!

Скользкий тип, подумал Манн с досадой, разглядывая непроницаемое лицо японца. Врет ведь! Так мы от него ничего не добьемся!

– Как давно Нисимура-сан занимается оценкой клинков? – поинтересовался Смолев, видя, что в беседе возникла небольшая пауза.

– Уже более двадцати лет, – переводила японка. – Нисимура-сан – потомственный мастер в пятом поколении. Последние двенадцать лет он сотрудничает с музеем, приславшим экспозицию на выставку, и еще с рядом крупнейших музеев Японии, где хранятся японские мечи. Ни разу за все эти годы его заключение не было оспорено ни одним из существующих в Японии экспертных институтов.

– Нам очень приятно беседовать с таким замечательным знатоком совего дела! Как тогда Нисимура-сан может объяснить, что наряду с шедевром японской коллеции – клинком Сэнго Мурамаса пропал и меч неизвестного автора? – задал вопрос Алекс.

– Видел ли Нисимура-сан документы на пропавший меч из российской коллекции? Была ли у него возможность оценить этот клинок, и что он по этому поводу думает? Что может сказать эксперт с мировым именем по поводу пропавшего клинка? – подхватил Виктор Манн, догадавшись, куда гнет его коллега.

Японец заметно смутился. Он, откашлявшись, протер очки белой тряпочкой, несколько раз пытался начать фразу, но сбивался. Акико терпеливо ждала, не поднимая глаз. В конце-концов, японец выдавил из себя несколько фраз и тоже уставился в пол.

– Нисимура-сан полностью доверял авторитету и знаниям Тишкин-сан, – пролепетала Акико. – Он не считал нужным проводить экспертизу клинков, предоставленных российским музеем: это могло быть воспринято как неуважение к российской стороне, чего он не мог допустить! Конечно, он бегло просмотрел документы на каждый из восемнадцати клинков, которыми так щедро была дополнена экспозиция. По его мнению, оценка и экспертиза Тишкин-сан заслуживала полного доверия. После работ по блестящей реставрации меча в Санкт-Петербурге, которые были лично проведены Тишкин-сан, Нисимура-сан был очень впечатлен знаниями российского коллеги и не мог оскорбить его недоверием!

– Ты веришь этому скромняге? – повернувшись вполоборота к Смолеву, спросил Манн вполголоса по-немецки.

– Даже не думал, – негромко ответил ему Смолев тоже на языке Шиллера и Гете, продолжая вежливо улыбаться японцу. – Он лжет с самого начала. Чтобы эксперт с таким стажем не поинтересовался, что за клинки лежат на витринах? Чушь! Ни за что не поверю! Такое ощущение, что он чего-то боится. Кто же его так запугал?

– Ладно, давай посмотрим, что он сейчас запоет, – кивнул ему Манн и, снова перейдя на русский язык, сказал переводчице: – Переведите, пожалуйста, господину Нисимуре, что у нас к нему больше нет вопросов.

Японец с явным облегчением выдохнул, улыбнулся и, наклонившись вперед, сделал движение, словно уже собирался подняться на ноги.

– А также я хотел бы порадовать господина Нисимуру хорошей новостью, – как ни в чем ни бывало продолжил Манн, продолжая сидеть и сохраняя самое любезное выражение лица. – В ближайший час в музей прибудут его коллеги: эксперты-оценщики из организации, которая, как я уверен, ему хорошо известна. Это «Общество по сохранению японского меча». Пятеро экспертов, и среди них сам Ёсикава-сенсей! Нам очень повезло, что в эти дни они оказались в Европе и откликнулись на наше приглашение. Надеюсь, вам будет приятно встретиться и пообщаться с коллегами!

Выслушав радостный перевод Акико, Нисимура-сан побелел лицом и безвольно опустился обратно на стул. На лице японца был ясно написан ужас.

– Все с ним понятно, спекся! Он что-то скрывает, ты прав. Давай дадим ему дозреть, – снова по-немецки произнес Манн, обращаясь к Смолеву. А для растерявшейся переводчицы добавил по-русски: – Мы сейчас с моим коллегой выйдем и подождем за дверью, а если уважаемый господин Нисимура захочет нам что-то дополнительно сообщить, – мы его с радостью выслушаем! Смолев и Манн поднялись на ноги и покинули комнату.

В соседнем помещении их ожидал Фудзивара-сенсей. Маленький японец разложил на большом столе фотографии пропавшего клинка из тех, что привез с собой Тишкин, и внимательно рассматривал их, делая пометки перьевой ручкой в маленьком черном блокноте.

Не успели Манн и Смолев внимательно рассмотреть все фото, как вдруг из соседней комнаты раздался истошный женский крик, дверь распахнулась – и испуганная Акико выскочила к ним, вся в слезах, и, дрожа, упала на колени в углу, зажав рот руками.

В распахнутую настежь дверь они увидели, как эксперт-оценщик японских мечей с двадцатилетним стажем Нисимура Сэтору, взрезав себе живот коротким клинком, бьется в предсмертных конвульсиях в луже крови на полу. Прошло еще совсем немного времени, и он совершенно затих. Наступила оглушительная тишина.

Очки эксперта аккуратно лежали на столе. Солнечный луч с улицы попал в круглое стекло, и на стене пустой комнаты беззаботно заплясал веселый солнечный зайчик.

Часть седьмая

Новый календарь.

Где-то в пятом месяце, знаю,

день моей смерти…

До начала «ханами»18 оставалось еще несколько недель, но маленькая серая птаха, которую жители провинции Исэ называли «хару-тцуге-дори»19 уже во всю пела свою заливистую песню, усевшись на сухую ветку густого старого кустарника, разросшегося у дороги.

Здесь, на окраине деревушки кузнецов, невдалеке от городка Судзука, в самом начале «кумано-кодо» – целой сети троп к синтоистскому святилищу Исэ-дзингу – проходившие на поклонение к святыням жители провинции частенько останавливались передохнуть и настроиться должным образом на преодоление последних нескольких «тё»20 перед тем, как ступить на священные тропы, что тянулись на многие сотни «ри»21.

Тысячу лет эти тропы для паломников переваливают через крутые, заросшие густым лесом горы, спускаются к рекам Тоцукава и Куманогава, подходят к океану и тянутся вдоль океанского побережья. В незапамятные времена они были хорошо расчищены, местами выложены булыжником или каменными плитами, на крутых подъёмах сделаны каменные ступени. Вдоль дорог легли многочисленные камни с надписями, святые могилы, встали буддийские монастыри и синтоистские кумирни.

В воздухе уже запахло весной, и поток странников нарастал с каждым днем. Проходившие мимо буддийские монахи с наслаждением слушали певчую птаху, расстелив свои циновки прямо у дороги. Светло улыбаясь и покачивая головой в такт ее трелям, они называли ее «кумо-йоми-дори», что означало: «птица, читающая сутру лотоса». Маленькая серая птаха и не догадывалась о том, как важно ее пение для людей, что шли мимо ее куста каждый день. Она просто чувствовала, что весна не за горами, ее маленькое сердечко стучало все быстрее и радостнее с каждым днем, и она спешила поделиться этой радостью с окружающим миром.

Люди не оставались безучастными к ее стараниям. Из деревни, до который было рукой подать, почти каждый день приходил маленький мальчик лет пяти – младший сын местного кузнеца – и приносил ей небольшую горсточку риса.

Медленно приблизившись, стараясь не шуметь, чтобы не вспугнуть птаху, он осторожно высыпал рис под куст и быстро отбегал в сторону, где замирал, присев на корточки, склонив взлохмаченную голову набок и внимательно наблюдая за происходящим. Как только он видел, что серый комок, заметив угощение, слетал на землю и начинал благодарно клевать рис, чумазая физиономия малыша расплывалась в радостной улыбке, демонстрируя существенный недостаток зубов во рту. Вскочив, он быстро улепетывал в сторону деревни, сверкая голыми пятками.

Вот и сегодня ему повезло: птица приняла подношение! День будет удачным! Так учил его отец – малыш должен его обрадовать! Может быть, за это отец позволит ему посмотреть, как, захватив тяжелыми и длинными крючьями, будут извлекать из печи огромный раскаленный кусок металла, катя его вперед по деревянным чурбакам, а металл будет шипеть и плеваться, как страшный дракон из сказок, что рассказывала бабушка.

Его отца звали Мэису Кувана дзю Мурамаса. Именно так он подписывал свои клинки. Кузнец в третьем поколении, он был внуком великого Сэнго Мурамаса и сыном его сына, тоже Сэнго Мурамаса. Ровно пять раз по десять приходила весна в его жизни, пять раз по десять облетали цветы с веток сакуры. В век, когда большая половина населения раздробленной на мелкие княжества страны из-за непрекращающихся войн не доживала и до тридцати, он считался уже стариком, хотя был еще бодр, физически крепок и вынослив.

Вот и сейчас – его помощники валятся с ног от усталости, шутка ли: пошли четвертые сутки без сна! А он по-прежнему внимателен и сосредоточен. Он не имеет права ошибиться. Иначе все пойдет насмарку, и вместо огромного слитка «тамахаганэ» – «алмазной стали», единственно подходящий для изготовления клинков, массивная глиняная печь-татара выдаст ни к чему не пригодный слиток металла, не обладающий нужными свойствами, – и все придется начинать заново.

Выслушав сбивчивый рассказ ребенка о том, что певчая птаха приняла их дар, он нежно улыбнулся младшему сыну, усадил мальчика повыше, чтобы тот мог наблюдать за происходящим, и вернулся к своему делу.