Сергей Изуграфов – Смерть на Кикладах. Книга 2 (страница 38)

Татара пышет жаром уже четвертые сутки. Мастер все это время не смыкает глаз. Он постоянно следит за тем, как в жерле этого гигантского глиняного кирпича плавится железная руда, соединяясь с древесным углем. Самое удачное время суток – это сумерки. Ведь по цвету пламени в печи решает кузнец, что добавить в текущий момент – еще угля или руды. Так учили его дед и отец. По едва уловимым оттенкам в цвете пламени быстро определяет он, чего хочет печь, и отдает команды своим подмастерьям.

Вот печь вновь получила требуемую порцию угля, и мастер, утерев потное и разгоряченное лицо, снова возвращается на свое место.

Да, его ремесло требует труда и терпения. Еще до того, как печь была слеплена из глины, много сил и трудов ушло на подготовку.

Несколько недель его ученики и помощники кололи древесный уголь и таскали его в плетеных корзинах ближе к тому месту, где была позднее возведена татара и построены большие деревянные меха, и где уже были сложены груды черного песка «сатэцу»22. Их река дает добрый сатэцу.

Кузнецы недаром веками селились на берегах рек: бурные потоки частенько подмывали берега и обнажали естественные залежи сатэцу, что, размываясь водой, осаждались черным песком на дне. По дедовскому способу мастера строили поперек неглубоких рек специальные препятствия из плетеного ивняка. Легкий песок уносился водой, тяжелый же, с высоким содержанием железа, густо оседал на дне, а кузнецы добывали его, вычерпывая и выкладывая по берегам.

Сегодня важный день, думал мастер. Добрый знак очень кстати.

Именно сегодня он примет решение разрушить татару и извлечь из нее огромную стальную пластину тамахаганэ. После того, как она остынет, его помощники разобьют ее на части, и он лично отберет лучшие куски. Всего на один меч. Этот меч должен стать шедевром. Единственным в своем роде. У Мурамаса нет права на ошибку. Возможно, это будет последний меч династии. И в этот раз мастер решил, что он не станет подписывать клинок. Ни к чему. Клинок будет говорить сам за себя и за три поколения кузнецов. А потом мастер отправится в паломничество к Исэ-дзингу, чтобы задать в святилище вопросы, которые мучили его, и получить на них ответы.

Следя за жаром в печи через специальные смотровые отверстия, Мурамаса снова вспоминал свой последний сон, что приснился ему несколько дней назад. В этом сне была светлая, затаенная печаль. Ему снилось, что в его саду, на берегу реки распустились три пышные сакуры небывалой красоты: две розовые и одна белоснежная. И только он решил насладиться их цветением, как налетел сильный северный ветер. Его порывы безжалостно терзали нежные лепестки вишни, которые, кружась в белоснежно-розовом вихре, беспомощно опадали на землю под тихие и грустные звуки старинной бамбуковой флейты сякухати. Странный был сон. Красивый и печальный.

И надо же такому случиться, что на следующий день он и в самом деле услышал звуки бамбуковой флейты. Они доносились с дороги, что вела к святилищу. Он вышел из дома и прошел вперед, на звук мелодии.

На дороге стоял странствующий монах «комусо» из храма Фукэ23 в круглой плетеной шляпе, закрывавшей всю голову, в которой были лишь сделаны прорези для глаз, белом монашеском халате и расшитой накидке кэса. Лица монаха было не видно. Словно отрешившись от всего мира, он играл на сякухати печальную мелодию, растрогавшую старого кузнеца.

Мурамаса долго слушал, как плачет бамбуковая флейта, потом положил несколько монеток в деревянный ящичек, стоявший перед монахом на циновке, и медленно пошел обратно к мастерской, расположенной невдалеке. Он не видел, как шляпа комусо приподнялась, и его проводили цепким внимательным взглядом.

А еще из столицы провинции приходили дурные вести. Якобы великий сёгун Токугава Ияэсу у себя во дворце в Эдо осматривал мечи, что были присланы ему в подарок даймё из разных провинций в годовщину его великой победы при Сэкигахаре.

Осматривая один из мечей, он внезапно глубоко порезался. «Не иначе, это меч ковал Сэнго Мурамаса! Он жаждет моей крови!» – воскликнул сёгун под подобострастный смех приближенных. Не смеялся только один даймё – даритель меча.

Говорят, что даймё совершил сэппуку уже на следующий день. А сёгун, узнав, что меч действительно ковал старший Мурамаса, окончательно рассвирепел. Было отчего! Дед и отец правителя погибли от меча Мурамаса, старший сын лишился головы, сам сёгун был в свое время тяжело ранен таким мечом… Но время шло, и все забылось, а теперь вот – старая ненависть снова ожила в сердце правителя. Говорят, что он потребовал найти все клинки его деда и отца и все их уничтожить.

Мурамаса в третьем поколении не мог в это поверить. Он знал, что Токугава Ияэсу – великий самурай! А меч – да еще такой, как меч его отца или деда – это душа самурая! Разве можно уничтожить душу?!

Да, мечи, что ковали его дед и отец, не залеживались в ножнах. Суеверные глупцы говорили, что Мурамаса заговаривают клинки, вселяя в них злого кровожадного демона, который не успокоится, пока не напьется крови досыта.

Кузнец горько усмехнулся и покачал головой. На самом деле, все было гораздо проще: не было мечей острее и прочнее, чем ковали кузнецы Мурамаса. Никакие, даже самые прочные доспехи не были для них преградой. Зная это, счастливые обладатели надежных мечей чаще пускали их в ход! Не меч несет смерть, а рука самурая, достающая меч из ножен. Это мастер понял давно. Такова природа человека! Если самурай уверен в своем мече, – он начинает считать себя непобедимым. Прав он или ошибается – уже определит схватка. Только в этом можно было упрекнуть мечи, что ковали его дед и отец: совершенные клинки внушали самураям иллюзию неуязвимой всесильности. И трагедия в том, что кровь проливалась в любом случае… Но как можно винить в этом меч?

Мастер снова заглянул в печь. Пламя было по-прежнему ослепительно ярким… Где-то там, внутри этого нестерпимого жара прямо сейчас рождается «алмазная сталь». Осталось еще немного. Он будет терпелив. Сколько клинков он сделал за свою жизнь? Мурамаса закрыл глаза. Он помнил каждый клинок, каждый изгиб хамона на режущей кромке. Не так и много. Около двухсот. Сто пятьдесят – очень хороших и очень острых надежных мечей, за которые ему не будет стыдно и на смертном одре. Лучше, чем у любого кузнеца Ямато. Тридцать – безупречных по остроте и прочности – даймё и знатные самураи хранили их как семейные реликвии и передавали по наследству. Семнадцать – совершенных шедевров, достойных самого императора и членов императорской фамилии!

Но ни одного клинка, который он мог бы посвятить храму Исэ-дзингу.

Он выкует такой меч сейчас. Духи деда и отца помогут ему.

Он выкует этот меч, оставит хвостовик чистым, как свои помыслы, и отнесет клинок в храм. Если святилище примет его дар, – его путь кузнеца будет завершен, и проклятие будет снято с его рода.

К обеду четвертого дня в пламени внутри глиняной печи появился долгожданный багрово-синий оттенок. Это тамахаганэ, только что родившаяся «алмазная сталь», просясь на свободу, подавала ему верный знак!

Заметив его, Мурамаса облегченно вздохнул, вознес хвалу предкам и махнул рукой помощникам: «Ломаем!» И, не дожидаясь их, первым схватил длинный тяжелый шест с металлическим наконечником и с размаху ударил в глиняную стенку татары.

Часть восьмая

Если ты уразумеешь одно дело,

тебе откроются также восемь других.

– Черт знает что такое! – взорвался Виктор Манн, после того, как дверь номера гостиницы «Эллада», где они сидели, с грохотом захлопнулась за руководителем департамента уголовной полиции. – Эти болваны собираются закрыть дело! Что ты на это скажешь?

Время было уже позднее. После самоубийства эксперта-оценщика прошло несколько часов. Генералу Манну пришлось за это время выслушать много неприятных слов в свой адрес от нескольких официальных лиц, включая, напоследок, главу уголовной полиции Греческой Республики.

Главный полицейский страны полчаса возмущенно булькал, стоя у окна в гостиничном номере и отказавшись наотрез садиться.

Во всем виноват генерал Манн – это была основная мысль его выступления. Он, де, совершенно неправомочно привлекает к расследованию посторонних людей, не имея на это санкции министра, в оскорбительной манере ведет дознание, запугивает представителей японской стороны: та же переводчица до сих пор находится в шоке! И вот результат такой безответственной деятельности: самоубийство средь бела дня! Совершенно очевидно, что вся ответственность за инцидент ляжет на Национальное Бюро Интерпола.

Прозрачные рыбьи глаза полицейского начальника ничего не выражали. На худом лице застыло желчное и злорадное выражение.

«Нам всем крупно повезло, что японский посол, узнав об инциденте, после зрелого размышления отказался выдвигать претензии в наш адрес. Но это произойдет при условии, если дело будет закрыто, и его соотечественников оставят в покое. В конце-концов, если бы этот оценщик не был виноват, он бы не вспорол себе живот!» – брезгливо произнес глава департамента.

Манн, набычившись, посмотрел с презрением на полицейского и рявкнул басом что-то по-гречески так смачно и витиевато, что тот пошел багровыми пятнами и выскочил из номера, злобно хлопнув дверью.

– А они могут? – хмуро поинтересовался Смолев, сидя в кресле, что стояло в углу небольшого холла, рядом с высоким торшером. Он задумчиво щелкал выключателем торшера, то зажигая, то гася лампу. Настроение было паршивее некуда.