Сергей Измайлов – Данилов. Тульский мастер 2 (страница 4)

И оно произошло.

Дверь в дальнем углу, ведущая, видимо, в лабораторию, открылась беззвучно, и в аудиторию вошел человек.

Очевидно, это и был тот самый Вольский.

Ему должно было быть лет пятьдесят, но выглядел он всего на сорок. Высокий, сухопарый, в простом темном пиджаке, но сшитом из хорошего сукна. Его лицо было продолговатым, с резкими скулами и глубокими морщинами у рта, но не от смеха, а, скорее, от привычки плотно сжимать губы. Волосы, темные с проседью, были коротко острижены. Но главное — глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели не на студентов, а сквозь них, будто оценивая не их лица, а структуру материала, из которого они состоят.

Он не поздоровался, не представился, не сел за стол. Напротив, быстрым шагом он прошёл к демонстрационному столу, остановился прямо перед ним и, наконец, поднял взгляд на аудиторию. Его взгляд скользнул по рядам, и, на мгновение, задержался на мне. Чуть дольше, чем на других.

— Материаловедение, — его голос был низким, ровным, без явной эмоциональной окраски, но он заполнил собой всю аудиторию, — это не дисциплина о формулах в учебниках. Это дисциплина о причинах катастроф, о том, почему вещи, которые должны служить веками, разрываются на части за секунду.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. Потом резким, отрывистым движением сорвал брезент с предмета на столе.

Там лежала не деталь, не образец. Там был повреждённый кусок рельса, довольно массивный его кусок, чёрный, покрытый окалиной и ржавчиной, с зияющим разрывом, похожим на рану.

— Тула, семнадцатый километр, прошлый год. Курьерский состав на полном ходу, — сказал Вольский, касаясь пальцем края разрыва. — На повороте у станции Ключевская. Семнадцать погибших. Три вагона сошли с рельсов и превратились в щепки.

В аудитории воцарилась мёртвая тишина.

Вольский обвёл аудиторию тем же ледяным взглядом.

— Ваша задача не просто выучить формулы. Ваша задача понять, почему этот рельс не выдержал. Почему металл, который должен был держать, лопнул. Почему расчет, который должен был защитить, оказался ошибкой. Вы будете искать трещины, повреждения, ошибки. Но не только в металле. А ещё и в самих расчётах, в человеческих умах, в самой системе.

Он отступил от стола, сложил руки на груди.

— Те, кому это не интересно, могут уйти. Прямо сейчас.

Он сделал новую паузу, более долгую.

— Тех, кого интересуют только оценки в дипломах, я не удерживаю, можете не приходить, лишь сдавайте работы вовремя. Дверь там.

Никто не пошевелился. Вольский кивнул, будто это было ожидаемо.

— Тогда начнём.

Он повернулся к доске, взял мел, но писать не стал. Снова обернулся.

— Есть какие-то вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Было лишь общее оцепенение.

Тогда он снова посмотрел на меня. Именно на меня. И не просто взглянул, но и обратился ко мне.

— Данилов. Вы, кажется, на нашем заводе, в мехцехах трудитесь?

Я кивнул, чувствуя, как десятки глаз поворачиваются ко мне.

— Тогда объясните, что такое усталость металла?

Да, вопрос был прямо из той самой реальности, что лежала на столе. Но почему он спрашивает об этом меня, и откуда он, чёрт побери, знает кто я и где работаю?

Я медленно поднялся. Голос звучал ровно и твёрдо.

— Усталость металла есть процесс накопления микроповреждений под действием переменных нагрузок. Это приводит к изменению свойств материала, образованию трещин, их развитию и разрушению материала за определённое время. И тогда катастрофа. Как здесь. — Я указал на повреждения рельса.

— Верно, — сказал он коротко. — Садитесь, молодой человек.

Профессор продолжил лекцию. Но теперь его слова были обращены будто не ко всей аудитории, а только ко мне. Как будто между нами установилась некая невидимая связь.

Когда звонок прозвенел, Вольский тотчас исчез, так же беззвучно, как и появился. О его присутствии напоминал лишь покорёженный кусок рельса на столе.

Я вышел из аудитории последним, тихо закрыв за собою дверь. В кармане моей сумки лежал блокнот, и на его чистой странице я мысленно начертал: «Вольский. Материаловедение не наука, а учение. Цель: понять, почему ломается мир. И, возможно, научиться его чинить».

И еще одну мысль, которая уже жила во мне: «Откуда он знает кто я, и откуда я?».

Коридор был уже пуст, где-то далеко послышались шаги. Я пошёл им навстречу, чувствуя, как в груди зажигается странное, забытое чувство: не азарт и не страх, а предвкушение. Предвкушение настоящей работы.

***

Дверь в учебный цех отворилась, и на меня обрушилась стена звука. Не привычный заводской гул, а настоящая какофония: рёв точильных кругов, пронзительный визг резца по металлу, глухие удары молотов о наковальни, шипение раскалённого железа, опускаемого в бочку с водой. Воздух дрожал, густой от запахов: окалины, раскалённого масла, пота и угольной пыли. Здесь теория Грубера умирала, насаженная на штык практики.

Инструктор, бородатый детина в кожаном фартуке, с лицом, обожжённым тысячами искр, даже не пытался перекричать грохот. Он просто показал мне на свободный токарный станок и прокричал в ухо, срываясь на хрип: «Втулка! По чертежу! До конца пары!»

Чертеж на доске был примитивным, деталь простейшей. Во всяком случаем для меня. А вот для парня рядом, у которого тряслись руки, и он уже второй раз срывал резьбу, видимо, нет. Я провёл пальцами по заготовке. Глазами я видел цилиндр. Кончиками пальцев, через ту самую, едва освоенную магическую чувствительность, я ощущал его биографию: места с повышенной хрупкостью, любые невидимые глазу слабости.

Я включил станок. Двигатель взвыл, передавая вибрацию через пол в ноги. Знакомое чувство сосредоточенности, мир сузился до точки соприкосновения резца и металла. Первая стружка, сизая, туго скрученная, пошла из-под инструмента. Я не думал. Руки сами помнили движения, доведённые до автоматизма и в другой жизни, и уже в этой.

Боковым зрением я отмечал реакцию преподавателя. Инструктор, проходя мимо, на секунду замер, оценивающе скосился на мою работу, и двинулся дальше без слов. Это, видимо, было его высшее одобрение, хоть и молчаливое. Парень слева от меня застыл, забыв про свою испорченную заготовку. В его взгляде читался немой вопрос: как?

Работа шла на автомате, тело помнило каждое движение, оставляя сознанию свободу анализировать пространство вокруг.

Именно поэтому я заметил его движение краем зрения еще до того, как он решился. Это был один из тех, что вертелись вокруг Меньшикова — крупный, с тяжеловатой поступью парень, чья физическая сила явно опережала скорость его же мысли.

Он не просто проходил мимо — его траектория была кривой, нарочито небрежной, вела его прямо к моему станку. В руке он нес тяжелые слесарные тиски, небрежно держа их за одну губку, будто демонстрируя, как ему нести-то неудобно. Идеальное орудие для «случайного» столкновения. Ударит по станку: испортит заготовку, может, даже сломает резец, а может и по мне попадёт. А на всё скажет, мол, нечаянно, силы не рассчитал, вот и уронил.

Время замедлилось. Я видел, как его плечо напрягается для легкого, будто невзначай, толчка в мою сторону, как тяжелый агрегат в его руке начинает инерционное движение вперёд.

Моё тело среагировало само. Я не отпрянул. Наоборот, я сделал полшага навстречу, сокращая дистанцию до критической. Это был первый сюрприз для него — цель не ушла, а приблизилась. Его расчет на толчок в спину рухнул.

В тот миг, когда его плечо должно было коснуться моего, я не стал его блокировать. Я принял этот импульс, позволил ему чуть развернуть мой корпус, и тут же, используя эту приданную мне же энергию, резко и коротко дернул его за локоть той руки, что несла тиски. Не на себя, вниз и в сторону. Элементарное использование рычага и его собственного неуклюжего веса.

Его рука с тисками, уже вынесенная вперед для удара, под моим направляющим движением резко пошла вниз. Он инстинктивно попытался удержать тяжесть, но я уже был не там. Сделав легкую подсечку ему по ногам, я лишь помог физике сделать свое дело.

Все произошло за два счета. Раз, и он пошатнулся, перегруженный вперёд неудобной тяжестью и собственным импульсом. Два, и его нога, на которую он перенес вес, споткнулась о его же неуклюжую подошву. Он громко, по-медвежьи ахнул, и всей своей тушей, с размаху, рухнул плашмя на каменный пол. Тяжелые тиски вырвался из его рук и с оглушительным грохотом покатились по проходу, оставляя на полу глубокие царапины.

Грохот падения и лязг металла на секунду перекрыли все остальные звуки в мастерской. Станки затихли. Все обернулись.

Я уже стоял в полушаге от него, слегка склонившись, с выражением неподдельного удивления на лице.

— Осторожнее, мил человек, — сказал я ровным, громким голосом, чтобы слышали все. — Пол, видать, скользкий. И инструмент, ты глянь, тяжеловат для одной руки. Может врача позвать?

Он лежал, оглушенный, с разбитым в кровь лицом, видимо приложился им об пол при падении. В глазах плескалась сначала ярость, которую, правда, сразу же сменила боль, а следом животный страх.

Он-то понимал, что все увидели только следующую картину: шёл, споткнулся, упал. И никто не заметил моей «помощи» в этом. Для всех же это был чистейший несчастный случай, и не больше.

Из группы Меньшикова к нему бросились двое. Я сделал шаг назад, уступая им место.