Сергей Измайлов – Данилов. Тульский мастер 2 (страница 5)

— Поднимайте его аккуратно, — посоветовал я тем же спокойным тоном. — Вдруг там ещё есть повреждения.

Мастер-инструктор уже шёл к нам, нахмурившись.

— Что тут случилось?

— Студент, кажется, поскользнулся, — сказал я первым, пока лежащий окончательно не пришёл в себя. — Тяжелый инструмент уронил. Надо бы повнимательнее, да ношу по себе брать.

Мастер посмотрел на парня, которого поднимали товарищи, на его окровавленные губы и повисшую руку — растяжение, не более. Посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло нечто. Не подозрение, нет. Но он видел, как я работал, видел мои руки, так не похожие на руки сокурсников-дворянчиков. А теперь этот «несчастный случай» прямо рядом со мной, и моё спокойное, невозмутимое лицо.

— К лазарету его, — буркнул мастер, махнув рукой в сторону приятелей упавшего. — А вы, Данилов, закончили работу?»

— Втулка готова, — кивнул я, протягивая ему с верстака свою деталь. — Проверять будете?

Мастер взял втулку, покрутил в руках и кивнул:

— Сдано. Можете быть свободны.

Я кивнул, и стал собирать рабочее место. В мастерской постепенно возобновлялась работа, но атмосфера была уже иной. Взгляды, которые скользили по мне теперь, были лишены прежнего праздного любопытства. В них появилась тень уважения, смешанная с осторожностью.

***

Столовая встретила почти домашней обстановкой.

Воздух был густым и невероятно сложным на запахи: дразнящие, с дымком, запахи свежего борща; пряные, с тмином и перцем, нотки жареной в сметане говядины; сладковатый пар от только что вынутых из печи ватрушек; и под всем этим — аромат свежего ржаного хлеба. От одного этого запаха слюнки текли, а в желудке предательски скреблось, напоминая, что с завтрака прошла вечность.

Звенела посуда, стучали ложки о дно глиняных мисок. Народу было много: за столами теснились и скромно одетые разночинцы, и щеголеватые дворянчики в безупречных мундирах. Здесь, перед тарелкой с дымящейся похлёбкой, стирались социальные грани. Все были просто голодными студентами, и кормили здесь на совесть на скромные отчисления из казны, но явно с добавкой от щедрот попечителей. Не удивительно, что здесь был аншлаг.

Я стоял с подносом и искал глазами место, где можно спокойно пообедать.

И тут увидел её.

Она сидела у окна, за маленьким столом, рассчитанным на двоих. Спина идеально прямая, голова слегка наклонена над книгой, которую она держала в левой руке, в то время как правая механически подносила ко рту ложку с тем же борщом. Темные волосы, собранные в узел, открывали длинную, изящную линию шеи. Свет из окна падал на её профиль, и я наконец смог рассмотреть эту девушку. Высокие скулы, прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы. Она была воплощённой антитезой шуму и хаосу вокруг, а её столик был островком тишины, ограждённым невидимой стеной. И что самое поразительное, соседние столики также пустовали. Казалось, что никто не решался нарушить эту ауру обособленности.

Мой аналитический ум тут же выбросил кучу гипотез. Застенчивая? Нет, не та осанка. Гордая? Возможно, но в её позе не было вызова, лишь полное погружение в себя. Изгой? Ну, если только добровольный. Или, что более вероятно, она сама создала вокруг себя этот вакуум, чтобы её не трогали, и дабы не тратить время на глупости.

Интересно, очень интересно.

И я смело направился к её столу. Не из юношеской дерзости, не из желания покрасоваться. Сугубо из научного любопытства. Что произойдёт, если нарушить паттерн? Как поведёт себя эта замкнутая, идеально откалиброванная система под внешним воздействием?

Я остановился у стола. Она не подняла глаз, продолжая читать. Я поставил поднос на противоположный край.

— Я вам не помешаю?

Её карандаш, выводивший пометки на полях, замер на секунду. Потом она медленно подняла на меня глаза.

Глаза. Чёрные и глубокие, как колодцы в безлунную ночь. В них не было ни удивления, ни раздражения, ни даже любопытства. Был лишь холодный анализ. Она смотрела на меня так, как я смотрел на поломанный пресс у Колчина, в поиске точки приложения сил, понимая устройство, и не более.

— Свободно, — произнесла она довольно низким, глубоким голосом без какой-либо интонации.

Я сел и принялся за еду, не пытаясь заговорить. Давление тишины между нами нарастало, но оно было иного рода, чем за столом у Гороховых. Там тишина была враждебной, натянутой. Здесь же она была… насыщенной, что ли. Она явно ждала. Я чувствовал её взгляд на себе, не прямой, в лоб, а незаметный, из-под полуопущенных ресниц. Она оценивала. Не мою внешность, её это явно интересовало меньше всего. Она оценивала мой поступок. Почему я сел именно сюда? Что я буду делать? Ждать, что она заговорит? Попытаюсь ли произвести впечатление? Будет ли разыгрывать из себя поклонника?

Я закончил с борщом, отпил компота и только тогда я нарушил тишину, не глядя на неё, а разглядывая свою ложку.

— Трудно читать и есть одновременно. Особенно если книга по сопротивлению материалов. Можно сломать мозг.

Она не ответила. Но в её позе что-то изменилось. Из сотен возможных сценариев моего поведения этот сухой, технический комментарий о неудобстве, явно не входил в её список вероятных.

— Привычка, — наконец сказала она, аккуратно закрывая книгу, предварительно положив тонкими пальцами закладку. — Эффективность использования времени.

— Эффективность, — повторил я, кивнув. — Знакомое понятие. Правда, обычно его применяют к механизмам.

— Человеческий мозг тот же механизм. Сложный, с высоким КПД, если не засорять его ненужными социальными протоколами. — Она отпила из своей кружки с чаем.

— Значит, вы исключили ненужные протоколы, — я позволил себе легчайшую, едва уловимую улыбку в уголках губ. — Радикально, но эффективно. Вас здесь оставляют в покое?

Впервые в её глазах, в этих чёрных глубинах, мелькнула искорка чего-то живого.

— Оставляли, — подтвердила она. Потом, после паузы, добавила: — До сегодняшнего дня.

— Моя вина, что я нарушил эту традицию, - с лёгкой улыбкой произнёс я. — Но у меня было две цели: поесть и спросить.

— Спросить?

— Про профессора Вольского. Как он вам?

Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Это был не защитный жест в попытке закрыться. Это была поза человека, переходящего в режим чистой аналитики. Она изучала меня со всё большим интересом.

— Почему вы спрашиваете? Вы первый, кто заговорил со мной не о погоде, не о моих планах на вечер и не о том, почему я «такая холодная». — в голосе было неподдельное удивление. — Вы спросили об учёбе? О Вольском. Почему?

— Потому что вы единственный человек в этой аудитории, который на лекции Грубера смотрел не на доску, а будто сквозь неё. Вы видели не формулы, вы видели саму структуру, её логику, если хотите. — Я смотрел прямо на неё и продолжал. — Простите, если я ошибаюсь, но мне кажется, что вы ищете не оценки, а знания. А из тех преподавателей, что я уже видел, только Вольский может это дать. Ну, или указать направление, во всяком случае.

Она молчала, и эта пауза довольно затянулась, но не казалось неловкой. Наконец она подняла на меня глаза и медленно кивнула.

— Вы очень наблюдательны, — сказала она, и добавила. — Для первокурсника.

— Для человека, которому интересны системы, — поправил её я. — А вы – самая интересная система.

На её тонких губах, впервые за всё время нашего диалога, промелькнуло нечто, похожее на улыбку.

— Вольский, — сказала она тихо, по-заговорщически, словно делясь секретом, — он не просто даёт знания. Он показывает трещины: в материи, в теориях, в головах. А его семинар — это вообще за гранью. Он не для тех, кто хочет лакировать действительность. Это для тех, кто готов видеть изнанку. Говорят, он видит потенциал там, где другие видят только нарушение правил. — Она сделала паузу, а её чёрные глаза сверлили меня. — А вы сами готовы к этому? К тому, что правила, которым вас учили, окажутся неполными? Или вовсе неверными?

Её вопрос повис в воздухе, ведь тут уже стоял вопрос не о мировоззрении, а готовности полностью сломать свою картину мира. Я отставил от себя уже пустой стакан.

— Я инженер, ну, будущий инженер, — сказал я просто. — Моя работа и заключается в том, чтобы видеть слабые места и либо укреплять их, либо использовать. А ложные правила есть просто ошибки в расчётах, а ошибки подлежат исправлению.

Она посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом снова кивнула. На этот раз более определённо. Она поднялась, взяла свою книгу и поднос. Её движения были плавными, грациозными, но лишёнными всякой театральности. Перед тем как развернуться, она на мгновение задержалась.

— Меня зовут Анна, — и добавила, — Анна Витальевна. Тогда до среды, Данилов.

И она ушла, словно растворившись в толпе.

Я остался сидеть, ощущая послевкусие от этого разговора, куда более насыщенное, чем от борща. Она оказалась не просто красавицей, но ещё и мыслителем. Одиноким, возможно, даже ранимым под этой броней холодности, но обладающим редкой ясностью ума.

Я допил остатки компота, поднялся и унёс поднос. В голове, поверх планов и карт, теперь отчётливо горела одна мысль, которую я даже не стал записывать в блокнот, потому что она врезалась в сознание глубже любых чернил: «Анна. Анна Витальевна»

Но не только это я извлёк из нашего разговора. Отдельный семинар у профессора Вольского. Очень интересно, но вот как на него попасть? В расписании я такого не видел, хотя девушка мне отчётливо сказала день недели, когда он будет. И мне определенно нужно туда попасть, на это у меня были уже целых две крайне уважительных причины.