Сергей Измайлов – Данилов. Тульский мастер 2 (страница 3)

— И форма на тебе сидит… с иголочки, — процедил наконец дядя, не отрываясь от газеты. — Ну да, особенно если вспомнить, во сколько она обошлась.

Комментарий, видимо, был рассчитан на то, чтобы задеть, вызвать чувство вины или услышать оправдания. Я же просто поднял глаза и посмотрел на него.

— Ну, во-первых, обошлась она не Вам, дядя, - ответил я настолько спокойно, насколько мог. – А моему отцу, он лишь передал Вам мои средства на хранение, так сказать. И с подобной оказией я его обязательно попрошу впредь избавить Вас от подобной «ноши». Его сын вырос, и он в этом убедится уже совсем скоро.

Вячеслав Иванович фыркнул, уставился в газету и стал шумно переворачивать страницы. Его щёки слегка порозовели. Вот тебе и милый семейный завтрак, с другой стороны, даже приятно было расставить ещё несколько точек над “и”. Я отставил чашку с недопитым кофе и поднялся.

— Позвольте откланяться, занятия начинаются. — Я слегка склонил голову в сторону хозяев, лишь на мгновение задержав взгляд на Татьяне. Её пальцы слегка сжали край салфетки, но лицо осталось непроницаемым. Она поняла мою игру. Умная девочка.

Развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь в столовую притворилась за мной, отсекая запах кофе и закрывая вид этого фальшивого семейного очага.

В коридоре я сделал глубокий вдох. Воздух здесь был всё тем же, но уже не давил. Этот дом больше не был станом врага, который нужно штурмовать. Это был постоялый двор, временная, неудобная, но пока необходимая стоянка.

Глава 2

Аудитория четырнадцатого корпуса встретила меня запахом, который, казалось, не менялся здесь со времён Александра Первого: горьковатая пыль мела, сладковатый дух старого, потёртого паркета и подспудная нотка человеческих чувств — волнения, страха, скуки и задора сотен молодых людей.

На кафедре, словно вырастая из неё, стоял профессор Грубер. Сухой, морщинистый, в безупречно чистом, но поношенном сюртуке. Его голос был монотонным, ровным, как гудение пчелиного улья. Он не читал лекцию, он её декламировал, медленно выводя на доске меловые иероглифы, которые должны были означать что-то о моментах инерции и силе трения.

Для меня это была азбука, которую я освоил ещё в прошлой жизни, гоняя по полигону первые прототипы шагоходов. Слушать это было всё равно, что взрослому мужчине заново разучивать таблицу умножения.

Но я и не слушал. Я смотрел. Мой взгляд скользил по рядам, анализируя каждого, благо моего настоящего жизненного опыта на это хватало с головой. Да, здесь сидели будущие инженеры, но я не смотрел на них под этим углом. Тут находились разные социальные группы со своими страхами, амбициями и ресурсами.

Справа, у самого окна, сидела девушка. Не просто красивая, а, казалось, безупречная. Прямая спина, собранные в тугой узел темные волосы, профиль, словно высеченный из мрамора.

Она записывала лекцию, не отрывая глаз с доски, и, казалось, её руки действуют отдельно от головы. Здесь чувствовалось не простое ученическое рвение, скорее профессиональное поглощение процессом. Отличница, или фанатик, а возможно, и то, и другое. Хотя, если хорошенько вдуматься, лишь недавно император одобрил разнополое обучение. Прежде дамы и сметь не могли с мужчинами равняться. Но и сейчас, девушке приходится сильно больше трудиться, спрос всё одно будет выше, чем с парня.

Среди прочих сокурсников меня привлёк тощий паренёк в очках, что сгорбился над конспектом через пару рядов от неё. Его перо скрипело с такой отчаянной скоростью, будто он боялся упустить хоть одну крупицу мудрости Грубера. Он ловил каждое слово, кивал, бормотал что-то себе под нос. Даже со своего места я заметил, как его пальцы были перепачканы в чернилах. Классический ботаник, куда же без них.

Ну а в центре зала, образуя особую, элитную зону, восседал Меньшиков со своей свитой. Трое-четверо самоуверенных юнцов, которые слушали Грубера с томной снисходительностью, изредка перешёптываясь и кивая в сторону то одной, то другой девушки в аудитории. Сам Аркадий полулежал на стуле, вертя на пальце явно дорогой перстень. Его взгляд время от времени лениво окатывал аудиторию, как прожектор, и каждый раз на секунду задерживался на мне.

***

Началась перемена, профессор Грубер вышел, оставив нас заниматься своими делами. Я копался в портфеле, доставая тетрадь для следующей пары, и лишь краем глаза заметил какое-то движение. Меньшиков, проходя мимо моего стола вместе со своей свитой, как бы нечаянно задел его коленом, и мой пенал с перьями и карандашами, лежавший на краю, сорвался вниз.

Я не ожидал от него подобной мелкой гадости, слишком такая выходка была детской что ли. Понимаю, это скорее был лёгкий тест. На проверку реакции, да на слабость нервов. Буду ли я рыться под партой, покрытый позором, либо начну возмущаться, как уличная торговка.

Но моя рука метнулась вниз раньше, чем пенал успел пролететь и половину расстояния до пола. Пальцы сомкнулись вокруг деревянного чехла с глухим щелчком, а я даже не вздрогнул. Подняв голову, я заметил, как Аркаша остановился, обернувшись в мою сторону. На лице играла ехидная улыбка.

— Ой, простите, простите, экий я неловкий, — сказал он, и в его глазах читался всего один вопрос: «Ну?».

Я посмотрел сначала на пенал в своей руке, потом на него.

— Бывает, — сказал я совершенно спокойным голосом. — Уж кто-кто, а я прекрасно осведомлён, каким неловким вы можете быть. — Я вложил в последние слова ровно столько намёка на прошлые его неприятности, чтобы это было понятно только ему.

Наши взгляды скрестились на две, от силы три секунды. В его глазах уже полыхало пламя, а пальцы стали сжиматься в кулаки, но он резко взял себя в руки, отвернулся и зашагал прочь, увлекая за собой свою свиту.

Я открыл блокнот и аккуратным почерком на странице с моим расписанием занятий вывел:

«Теоретическая механика – пустая трата времени на этом курсе. Данные примитивны, подача неинформативна. Пр. Грубер – сух, догматичен, не источник знаний, найти варианты не ходить на его лекции».

***

Свет, проникавший сквозь высокие окна, уже сменил угол, когда я вышел, наконец, из аудитории Грубера.

Промежуток между лекциями в двадцать минут слабо походил на перерыв, но кто я такой чтобы спорить.

Коридоры гудели: шум голосов, смех, нервный гул сотен молодых жизней, втиснутых в казенные стены. Я замедлил шаг, став частью этого потока, но не растворяясь в нём. Мозг продолжал работу: отмечал группу студентов с горящими глазами, спорящих о чем-то у доски объявлений; ловил обрывки разговоров о предстоящем семинаре, о каком-то Вольском; видел, как та самая «мраморная» девушка из аудитории коротким, точным движением поправляла прядь волос, даже не глядя на своё отражение в стекле витрины.

Внезапно поток передо мной расступился, резко, как вода перед форштевнем. Навстречу шёл Аркадий Меньшиков. Он не был один, его окружало то же облако приспешников, но сейчас они отстали на шаг, будто давая ему пространство. Мы оказались лицом к лицу в узком месте, у самого поворота лестницы. Сойти в сторону означало бы уступить дорогу, остановиться значило признать его право идти первым.

Я не сделал ни того, ни другого. Просто замедлил шаг до минимального темпа, сохраняя прямую траекторию. Расстояние между нами сокращалось, в его глазах читался не вызов, а холодное любопытство, смешанное с лёгкой брезгливостью, будто он видел перед собой не человека, а неудобный предмет, который надо обойти, не запачкавшись.

За спиной у кого-то из его свиты сорвался сдавленный смешок. Меньшиков не повернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по форме, по сумке через плечо — быстрая, безошибочная оценка, как аукционист осматривает лот. Потом, не меняя выражения, он сделал легкий, почти изящный шаг в сторону, ровно настолько, чтобы наши плечи не соприкоснулись.

Ни слова не было сказано. Это была не стычка, лишь демонстрация. Он показал, что видит меня, я показал, что не намерен уступать. И оба мы поняли, что прямое столкновение здесь, в этих стенах, будет нелепым и бесполезным. Война переместилась в иное пространство: в пространство взглядов, намерений, едва уловимых жестов.

Когда я отходил, до меня донесся его голос, тихий и ровный, обращенный к кому-то из своих: «...интересно, сколько он продержится». Фраза не была явно предназначена мне, она тоже была частью спектакля, репликой в сторону. А я даже не обернулся.

Поворот лестницы вел вниз, в полуподвальный этаж, где, как я понял, находилась лаборатория материаловедения и где должен был читать свою вводную лекцию профессор Вольский.

Я вошел уже последним. Аудитория была много меньше, чем у Грубера, и устроена иначе: не ряды парт, а амфитеатр, опускающийся к демонстрационному столу. Стол был пуст, если не считать лежавшего на нем предмета, прикрытого куском толстого брезента.

Людей было немного, человек тридцать, не больше. Я бегло окинул взглядом: «мраморная» отличница (или фанатичка) сидела в первом ряду, ее поза была такой же собранной, как и прежде. Паренек с чернильными пальцами ютился сбоку, сжимая в руках толстую тетрадь. Были и другие лица, одни смотрели с интересом, другие со скукой. Но точно не было свиты Меньшикова, равно как и его самого.

Тишина в аудитории была иной: не сонной, а напряженной, будто все ждали не начала лекции, а какого-то события.