Сергей Иванов – Таинственный лабазник (страница 1)
Сергей Иванов
Таинственный лабазник
Глава 1. Июль. Цветущий лабазник.
Я шёл по тропинке, через лес, возвращаясь домой. Июль выдался жарким и душным. Воздух стоял густой, как старое кисельное озеро, и даже в тени сосен не спасало — пот катился по спине, липко приклеивал рубаху к телу, заставлял каждый шаг даваться с тяжёлым вздохом. Солнце уже клонилось к закату, но это не приносило облегчения: из земли поднималась сырая, гнилая прель, которую так любят комары. И они любили. О да.
Мой металлодетектор висел на плече, устало побрякивая штангой о металлические застёжки рюкзака. Я нёс его домой после очередного, уже четвёртого за день, «клада» — ржавых гвоздей, которые пищали в наушниках глухим баритоном, заставляя сердце ёкать, а потом разочарованно выдыхать. Копейка, ещё гвоздь, обрывок проволоки, пустая гильза. И так каждый раз. Серебро, медь, бронза — всё прячется глубже или вовсе не желает попадаться. Я опустил детектор в траву, стянул накомарник. Сетка прилипла к лицу, и сквозь неё я всё равно видел только серый сумрак — так плотно облепили её комары. Тысячи. Миллионы. Маленькие, злые, голодные. Они вились вокруг головы роем, забивались под рукава, пытались пролезть в любую щель, которую я недоглядел. Я оделся плотно — куртка с длинным рукавом, плотные штаны, заправленные в носки, ботинки, накомарник. Спасение. Но цена этого спасения — духота. Пот ручьями катился по лицу, по шее, по груди.
— Чтоб вас… — пробормотал я, отмахиваясь от особо нахального комара, который умудрился сесть прямо на переносицу поверх сетки.
Лес вокруг стоял зелёный, но уже уставший от дневного зноя. Папоротники свесили кружевные листья, будто им тоже было лень держать их прямо. Под ногами хрустел сушняк, перемежаясь с мягкими подушками мха. Где-то вдалеке стучал дятел — размеренно, упрямо, будто выстукивал азбуку. И всё это великолепие я почти не замечал, потому что главным звуком для меня было нудное, пронзительное пищание над самым ухом. Я шёл уже около часа. Дом был где-то там, за поворотом тропы, за оврагом, за полем. Дорога привычная, но сегодня она казалась вдвое длиннее. Ноги гудели. Спина ныла от постоянного наклона к земле — копай, поднимай, разочаровывайся. Металлодетектор казался пудовой гирей. И тут я почувствовал запах. Сначала он был едва уловимым — тонкая ниточка сладости, вплетённая в сырой, болотистый дух леса. Я подумал, что почудилось. Мало ли, голодный после долгой ходьбы, может, мерещится. Но запах становился сильнее. Он был густым, тягучим, как растопленный мёд, но с ноткой горьковатого миндаля, от которой слегка кружилась голова. И в этом аромате было что-то невероятно знакомое, древнее, будто я уже чувствовал его когда-то, но не в этой жизни, а во сне. Я остановился. Сделал глубокий вдох. Комары… они вдруг исчезли. Не то чтобы улетели — они просто перестали меня жрать. Рой, который ещё секунду назад вился вокруг головы бешеным облаком, вдруг рассеялся, отступил на пару шагов, завис в нерешительности. Я снял накомарник, ожидая, что меня тут же сожрут заживо. Никто не напал. Воздух был чист. Сладок. Тихий.
— Что за чертовщина? — спросил я у ближайшего комара, который сидел на ветке ольхи и задумчиво тёр лапками.
Комару было всё равно. Я огляделся. Прямо на обочине тропы, там, где трава была выше и сочнее, где земля чуть проседала под ногами, указывая на близкую воду, росло растение. Не одно — целый куст, разросшийся, пышный, торжествующий. Я подошёл ближе. Стебли у него были прямые, крепкие, высокие — едва ли не мне по пояс, где-то с локоть от земли. Цвет — зеленовато-бурый, с красноватым отливом у основания, ребристый на ощупь, жёсткий, но не ломкий. Такие стебли не гнутся под ветром — они стоят, как воины, и заставляют уважать себя. Листья. О, листья я запомнил сразу. Они были крупными, тёмно-зелёными сверху и снизу — светлыми, почти белыми, мягкими, словно войлок. Если провести пальцем по нижней стороне, чувствуешь нежное, чуть бархатистое опушение, будто лист одет в тёплую шубку. Края листьев — зубчатые, острые, но не колючие. А главное — они пахли. Сильно, густо, терпко. Не цветы ещё, нет — сами листья источали этот медово-миндальный дух, когда я задел их плечом. Но самое красивое — это цветы. Они собрались в густые, пушистые метёлки на верхушках стеблей. Каждый цветок по отдельности — крошечный, не больше ногтя, с пятью лепестками, кремово-белыми, почти прозрачными на просвет. Тычинки длинные, желтоватые, торчат в разные стороны, придавая соцветию вид маленького пушистого облачка. Вместе эти цветы образуют нечто вроде пышного султана, который наклоняется вниз под собственной тяжестью — но не ломается, не сдаётся. Цветы были свежими, только-только распустившимися. На некоторых ещё висели капельки росы, хотя солнце уже давно ушло за верхушки сосен. Я протянул руку, осторожно коснулся соцветия пальцами — и пальцы стали липкими от сладкого, чуть горьковатого сока. Я наклонился, вдохнул полной грудью. Голова закружилась. Но не дурно, а как-то… приятно. Тяжесть в ногах отпустила. Спина перестала ныть. Я стоял, вдыхал, и чувствовал, как уходит усталость, растворяется в этом густом, медовом, почти осязаемом воздухе. Комары сидели в отдалении. Ни один не приближался.
— Да кто ты такое? — прошептал я, глядя на белые пушистые метёлки.
Растение не ответило. Оно просто росло, цвело и пахло — так же, как росло, цвело и пахло сотни лет назад, задолго до меня, задолго до металлодетекторов, до комариных сеток и усталых путников, возвращающихся домой. Я выпрямился, потянулся, чувствуя, как впервые за долгое время по телу разливается спокойствие.
— Ладно, — сказал я растению. — Завтра приду с ножом и мешком.
Оно словно бы кивнуло — соцветия качнулись на ветру, которого не было. Я сорвал несколько веточек с цветами. Комары по-прежнему держались на расстоянии. Я поднял металлодетектор, накинул накомарник на голову, но сетку не опустил — в ней не было нужды. И пошёл дальше по тропинке, домой, оглядываясь через плечо на белые пушистые метёлки, которые светились в сумерках, как маленькие луны. Дышалось легко. Июльская духота вдруг перестала быть невыносимой. Я тогда ещё не знал, как называется это растение. Не знал, что его зовут лабазником, или, по-народному, медуницей, белоголовкой, живокостью. Не знал, что наши предки, жившие семьсот лет назад, заваривали из него чай от лихорадки, делали мази от гнуса и сыпали сладкую пудру в пироги. Не знал, что из его корней гнали снадобье от старых ран, а из цветов варили медовуху. Я не знал и самого главного его свойства, что и заставило меня написать о нём эту книгу. Я не знал даже, что комары боятся его запаха — хотя только что убедился в этом на собственной шкуре. Я просто шёл по тропинке, нёс домой бесполезный металлодетектор и вдруг почувствовал мёд.
А всё остальное случилось потом.
Глава 2. Зачин. Чёрный круг на поляне
Ночь на Ивана Купалу. 1240 год от Рождества Христова. Северо-восточная Русь, дремучие леса на границе Владимирского и Рязанского княжеств.
Сосны стояли стеной, чёрной и глухой. Месяц прятался за рваными тучами, и только изредка его мертвенный свет прорывался наружу, выхватывая из тьмы то замшелый валун, то корягу, похожую на скрюченного мертвеца. На самой середине глухой поляны, где даже волки обходили тропы стороной, горел костёр. Но горел странно — не грел, не трещал, а полыхал синим пламенем, которое поднималось ровными, как струны, языками. От костра тянуло не дымом, а запахом прелых листьев, сырой земли и.… мёда. Сладкого, приторного, почти невыносимого, от которого кружилась голова. Вокруг костра сидело семеро. Не мертвецов — нет, пока ещё живых. На них были грубые рубахи и лапти, у пояса висели ножи. Но лица их ничего не выражали. Глаза — пустые, белые, без зрачков — смотрели в синее пламя. Пальцы бездумно перебирали сухие стебли какой-то травы с мелкими белыми цветами.
— Опричь меня, — прошептал кто-то с краю. — Именем Велеса, опричь меня…
Это был Прокл — кривой на один глаз, рябой, с вывороченной челюстью. Самый старый в селе. Самый битый жизнью. И единственный, кто ещё пытался бороться.
— Поздно, Проклушка, — усмехнулась сидящая напротив Марьяна — молодуха, которую три дня назад считали красавицей. Сейчас её коса была распущена, а на щеках горел нездоровый, красный румянец. — Трава уже в крови. Чуешь? Она поёт.
И правда — в ушах у Прокла звучал тонкий, противный звон. А потом сквозь звон прорвался голос. Низкий, тягучий, словно из-под земли:
— Принесите… Ещё…
Голос шёл оттуда, где за поляной начиналась непролазная чаща. Там, меж двух вековых дубов, стоял идол. Вытесанный из чёрного, словно обгоревшего, дуба. С лицом, наполовину человечьим, наполовину звериным. В вытянутых руках идол держал плоскую чашу, а из чаши тянулись к костру корни лабазника — живые, шевелящиеся, покрытые каплями, похожими на кровь.
— Ещё, — повторил голос. — Дайте мне вашу боль. Я возьму. Я дам забвение. Только щепотку. Одну щепотку на язык…
Прокл с ужасом понял, что его собственная рука тянется к пучку сухой травы. Не он ей управлял — она сама подносила стебли к губам. Губы разомкнулись. Язык коснулся горьковатых листьев.