русский бескрайний простор. Здесь загадка и русской души.
Есть в лицах западных людей один оттенок,
что заставляет задержать на них наш взгляд.
Так мастерский портрет, идущий за бесценок,
вдруг незаметно оживит торговый ряд.
В дотошном множестве душевных свойств пытаясь
их образ светлый и единый отыскать,
то, что душой в простом народе называясь,
из века в век нас продолжает волновать,
мы смотрим долго на старинные картины,
не в силах глаз от них пытливых оторвать,
но часто больше, чем в глазении витрины,
нам смысла в них не удается распознать.
Так точно испокон веков по миру бродим
мы в поисках Того, Кто сотворил его,
и то, что все-таки Его мы не находим,
нам представляется таинственней всего.
Когда великое, точно в обжитом доме,
в своем же собственном отсутствии живет,
жильцы его – не фотографии в альбоме,
но образы: и звездный в них пошел расчет.
И как больной приподнимается с постели,
их житие приобретает вертикаль:
она становится душою как бы в теле,
и не нужна горизонтальная ей даль.
Вот почему и европейские нам лица
умытые напоминают зеркала,
и будет вечно непрозрачность из них литься
по принципу зеркальным ставшего стекла.
Осталось только эти лица сопоставить
со впечатленьем неба в полуночный час,
и параллельно ненавязчиво представить,
как русские просторы действуют на нас,
чтоб ощутить: людскую надвое природу
здесь рассекли – как всадник саблей на скаку —
на европейскую великую свободу
и на российскую великую тоску.
Как человек, родившийся в России,
но уже добрую полсотню лет
в южно-немецком Мюнхене живущий:
тем самым волею судьбы познав
родного брата и насквозь и глубже,
а немцев чувством главным и шестым, —
как человек, меж стульев двух сидящий:
покинул добровольно он одних,
к другим примкнуть не может и не хочет,
но нравится ему такая жизнь, —
как человек, возможности лишенный
серьезное построить на земле:
для этого и есть у нас отчизна,
которой он давным-давно лишен,
к тому же нечего ему и строить,
зато для размышленья есть досуг, —
как человек, которому осталось
поэтому одно лишь – наблюдать
за тем, что происходит в этом мире,
точнее же, за стульями его,
поскольку для сиденья между ними
наверное, он был как раз рожден, —
итак, как человек такой, замечу:
с распахнуто-расхлябанной душой
мой соплеменник обращен на Запад,
а немца пуще всех готов обнять,
и жать его в объятиях медвежьих…
и жать, и жать, и плакать от любви,
