Сергей Ходорев – В путь (страница 1)

Сергей Ходорев

В ПУТЬ

Часть V. Конверт

Оглавление

Глава 1. Воронок

Глава 2. Обыск

Глава 3. Отстойник

Глава 4. Колпашево

Глава 5. Камера

Глава 6. Дорога

Глава 7. Барбульки

Глава 8. Руслан

Глава 9. Вася

Глава 10. Кровь

Глава 11. Изолятор

Глава 12. Земляки

Глава 13. Суд

Глава 14. Приговор

Глава 15. После приговора

Глава 16. Этап

Глава 17. Нижневартовск

Глава 18. Брага

Глава 19. Прогулка

Глава 20. Столыпин

Глава 21. Сон

Глава 22. Утро в столыпине

Глава 23. Песня

Глава 24. Круглолица

Глава 25. Тюмень

Глава 26. Воронок

Глава 27. Централ

Глава 28. Транзит

Глава 29. Кружка

Глава 30. Новосибирск

Глава 31. Полосатики

Глава 32. Малолетки

Глава 33. Пахан

Глава 34. Альбатрос

Глава 35. Сало

Глава 36. Опять дорога

Глава 37. Мариинск

Глава 38. Клопы

Глава 39. Рубль

Глава 40. Хлеб

Глава 41. Томск

Глава 42. Карантин

Глава 43. Ваня

Глава 44. Карты

Глава 45. Капсула

Глава 46. Конь

Глава 47. Анаша

Глава 48. Вскрытие

Глава 49. Сказка

Глава 50. Мать

Глава 51. Мечта

Глава 52. Сборы

Глава 53. Дорога в лагерь

Глава 54. За забором

Глава 55. Наколки

Глава 56. Последняя дорога

Глава 1. Воронок

Сергей сидел в воронке и смотрел на свои руки. Руки были как чужие — красные, обветренные, с трещинами на костяшках, которые не заживали уже, наверное, месяца три. Он пытался вспомнить, когда последний раз мыл их тёплой водой, с мылом, по-человечески — и не мог. В памяти всплывал только холодный кран в камере предварительного заключения, ржавая вода, пахнущая железом, и серое полотенце, которое разделяли на четверых.

Воронок, это не машина. Это клетка на колёсах. Внутри — решётки, делящие кузов на секции, как в зоопарке: в одной, одни звери, в другой, другие. Сиденья — жёсткие, деревянные, обшарпанные, прикованные к полу. Пахнет бензином, мокрой одеждой, чужим потом и ещё чем-то, чему нет названия, — запахом безысходности, может быть. Или просто запахом большого количества запертых в замкнутом пространстве людей, которые давно не мылись.

Сергей сидел в средней секции, напротив старика. Старик был из тех, кого называют «каторжанами» — не потому что каторга, а потому что сидят давно, много, по-настоящему. Лицо — как мятая карта: морщины шли по нему во все стороны, будто кто-то провёл ногтями по глине. Руки — большие, узловатые, с желтизной под ногтями, от табака, от работы, от жизни, которая не баловала. Сидел он за ерунду — за пару алюминиевых фляг, которые стащил с завода. Воры — но не крупные, а мелкие, вроде тех, что крадут с предприятий всё, что плохо лежит. Фляги — алюминиевые, лёгкие, на цветмет сдашь, копейки, а копейки на воле, деньги.

Старик посмотрел на Сергея — не оценивающе, не злобно, а так, как смотрят на молодых в этих местах: с тихой, усталой жалостью, смешанной с уважением. Молодой — значит, впереди ещё весь срок. Молодой — значит, ещё не понимает, во что вляпался. Молодой — значит, может, ещё выкарабкается. А может — нет.

— Этап? — спросил старик, не повышая голоса. Голос у него был низкий, хриплый, как будто кто-то тёр наждаком по дереву.