Сергей Ходорев – Трещина (страница 2)
— Викуля, эта блузка слишком… открытая. Может, другую наденешь?
— Мам, ну все так ходят! Ты что, из пещеры?
— Я не из пещеры. Я просто мама.
— Вот именно, что мама, — фыркала Вика и уходила в комнату, хлопая дверью.
Бабушка в таких случаях садилась на табуретку у окна, качала головой и говорила:
— Наташа, не дави на неё. Она растёт, ей надо.
— Мам, я не давлю. Я просто переживаю.
— Вот и не переживай. Мы её вырастили хорошую, она и дальше хорошей будет.
Девяностые были временем ярких красок. Вика, как и все её сверстницы, обожала всё кислотное, блестящее, броское. Зелёные тени с перламутром, розовая помада, тушь, которая якобы не размазывалась, но, конечно, размазывалась. Заколки со стразами, резинки с металлическими шариками, обручи, обтянутые бархатом. Она покупала всё это на карманные деньги, которые давала бабушка — «на мороженое», конечно, но Вика мороженое любила меньше, чем косметику.
— Бабуль, ну посмотри, ну как тебе?
Бабушка поднимала очки, прищуривалась:
— Ну… крашеная. Как кукла.
— Бабуль! Это же мода!
— Мода-шмода. Главное, чтобы внутри была красивая.
Вика закатывала глаза, но в глубине души знала, что бабушка права. Просто сейчас, в пятнадцать, внешнее казалось важнее внутреннего. Гораздо важнее.
Дискотеки были отдельной стихией. По субботам школьный спортзал превращался в танцевальный зал: гирлянда из фольги на стене, магнитофон «Вега», кассеты, которые кто-то из старшеклассников приносил из дома. Танцевали под «Руки Вверх», «Иванушек International», «Кар-Мэн». Вика приходила с подружками, и они сначала стояли у стенки, жались, хихикали, а потом, когда начиналась знакомая песня, выбегали в центр и плясали так, будто завтра не будет ни уроков, ни контрольных, ничего.
— Вик, ты видела? Он на тебя смотрел!
— Кто?!
— Ну Максим, из десятого! Смотри, смотри, опять смотрит!
Вика делала вид, что ей всё равно, но сердце уже неслось вскачь.
Максим. Из параллельного, из десятого «Б». Высокий, русоволосый, с хитрой улыбкой. Вика заметила его ещё в сентябре, когда он зашёл в столовую, купил булочку и, проходя мимо, случайно толкнул её плечом.
— Ой, извини, — сказал он, и улыбнулся.
— Ничего, — ответила Вика, и голос её дрогнул.
С тех пор она стала замечать его везде: в коридоре, на линейке, у расписания. Он был на два года старше, и от этого казался недосягаемым, как звезда на ночном небе. Вика не признавалась никому, что думает о нём перед сном, просто лежала и прокручивала в голове сценарии, в которых он вдруг подходит и говорит что-то, от чего мир становится лучше.
Мама с бабушкой не отказывали ей в дискотеках. «Только до десяти», — говорила мама, застёгивая пуговицу на куртке.
— До десяти, мам, обещаю!
— И чтобы звонила, если что.
— Конечно, мам.
Вика выбегала из дома, бежала по тёмной улице, и ей казалось, что впереди — целая жизнь, и она будет прекрасной.
Глава 3. Органайзер с ручкой
Это случилось в обычный вторник. Ничего особенного: уроки, перемена, запах мела и школьных коридоров, кто-то кричал на лестнице, кто-то ел булочку, кто-то списывал домашку.
Вика стояла у расписания, прижимая к груди тетрадь, и думала о том, что на физику она не подготовилась. Мимо прошли мальчишки из девятого, толкаясь и хохоча. Потом из-за угла появился Максим.
Он шёл вразвалку, засунув руки в карманы, будто у него не было ни единой заботы на свете. Увидел Вику, остановился, облокотился на стену рядом с расписанием, будто изучал его, хотя все знали, что Максим никогда не смотрел на расписание.
— Привет, — сказал он.
Вика вздрогнула.
— П-привет.
— Слушай, — он повернулся к ней, и от этой близости у неё перехватило дыхание. — У меня в субботу день рождения. Приходи. Будет весело.
Вика моргнула. Потом ещё раз. Потом поняла, что он говорит серьёзно, и внутри всё вспыхнуло, как спичка.
— А… а кто ещё будет? — она старалась, чтобы голос звучал небрежно, но он дрожал, и она это знала.
Максим пожал плечами:
— Да так, пара ребят. Ничего особенного. Но ты приходи. Было бы круто.
— Я… подумаю.
— Не долго, — он усмехнулся и ушёл, не оглянувшись.
Вика стояла у расписания, и мир вокруг изменился. Звуки стали другими, свет — ярче, воздух — легче. Она побежала к подружкам, схватила Ленку за рукав:
— Ленка! Ленка, он меня позвал! На день рождения!
— Кто?!
— Максим!
Ленка округлила глаза:
— Ты серьёзно?! Максим из десятого?!
— Ну да!
— Офигеть. И что ты будешь делать?
— Не знаю. Пойду, наверное.
— Конечно пойдёшь! А что наденешь?
Этот вопрос стал главным на ближайшие три дня. Что надеть? Что подарить? Как накраситься? Что сказать? Как вести себя? Вика прокручивала в голове десятки вариантов, каждый отвергала, придумывала новый, снова отвергала.
В субботу утром она встала в семь — хотя вставать было некуда, вечеринка вечером. Лежала, смотрела в потолок, и сердце уже стучало часто-часто, как будто знало что-то, чего не знала она сама.
Подарок. Она пошла в магазин на углу, долго ходила вдоль полок, трогала коробки, разглядывала упаковки. Набор ручек — слишком скучно. Кассета — у него наверняка есть. Брелок — несерьёзно. И тут увидела: органайзер. Тёмно-синий, с яркой синей окантовкой, с ручкой, которая вставлялась в специальный паз. Строгий, но не скучный. «В самый раз», — подумала Вика, представляя, как Максим улыбнётся и скажет: «Спасибо, Вика, ты лучшая».
Дома она долго сидела перед зеркалом. Накрутила волосы на большие бигуди, которые бабушка использовала ещё в советские времена. Накрасилась: тени — нежно-розовые, не кислотные, сегодня особенный день. Помада — бледно-розовая, почти незаметная, «как у мамы в юности». Подводка — тонкая, аккуратная. Она выглядывала из зеркала, как картина, и в этой картине всё было на своих местах.
Платье. То самое — с мелким цветочным узором, синее с белым, которое бабушка купила ей в прошлом году в кооперативном магазине. Вика берегла его для особого случая, и вот этот случай настал. Она надела его, покрутилась перед зеркалом, поправила подол.
Мама зашла в комнату, остановилась в дверях:
— Ну что, выглядишь как принцесса.
— Мам, ну не надо, — Вика покраснела.
— Ладно-ладно. Только помни: до десяти. И если что — сразу звони.
— Конечно, мам.
— Обещаешь?
— Обещаю, мам.