Сергей Ходорев – Трещина (страница 1)
Сергей Ходорев
Трешина
Вика
Пролог. Тёмные стёкла
Два часа ночи. Тёмная «девятка» с тонированными стёклами катит по пустому проспекту. Фонари мелькают за окном, как стробоскопы — жёлтый, тёмнота, жёлтый, тёмнота. Вика сидит на заднем сиденье, закинув ногу на ногу, и смотрит в окно, хотя смотреть там не на что. Город давно уснул. Только редкие машины проносятся мимо, да где-то вдалеке мигает вывеска круглосуточного ларька.
За рулём — Толик. Он всегда молчит. Ему платят за то, чтобы он возил, а не за разговоры. Иногда он включит радио — тихо, едва слышно, чтобы не мешать. Сейчас играет что-то из девяностых, какой-то старый хит, и Вика невольно узнаёт мелодию, но не может вспомнить, кто поёт. Или не хочет вспоминать.
На Вике — короткое чёрное платье, туфли на шпильке, которые она давно научилась носить так, будто родилась в них. Косметика наложена профессионально: глаза прорисованы, губы — тёмно-бордовые, кожа — ровная, матовая. Она выглядит старше своих лет. Намного старше. Хотя сколько ей? Двадцать три? Двадцать четыре? Она иногда сама путается. В паспорте — одно, в зеркале — другое, внутри — третье.
Телефон в сумочке вибрирует. Она не смотрит. Знает, кто. Диспетчер. Или клиент, который уточняет, скоро ли. Или мама, которая опять не может уснуть и пишет: «Викуль, ты когда приедешь?» Она ответит маме потом. Позже. Или завтра. Или не ответит вообще, потому что мама не знает, где она. Никто не знает, где она ночью. Все думают, что она работает в ночную смену на заводе. Хорошая легенда. Надёжная. Мама верит. Бабушка верила бы тоже, но бабушки уже два года нет.
— Подъезжаем, — говорит Толик, не оборачиваясь. — Сауна «Лотос». Знаешь?
— Знаю, — отвечает Вика. Голос ровный, привычный. Как у диспетчера, который говорит «ваш заказ принят». Как у кассира, который говорит «сдачу получите на кассе». Никакой интонации. Никакого чувства.
Машина сворачивает во двор, тормозит у приземистого здания с неоновой вывеской. Буква «Л» в слове «Лотос» не горит, и получается «отос», что почему-то каждый раз смешит Вику, хотя смеяться ей не хочется.
Она выходит из машины. Ночной воздух бьёт в лицо — холодный, резкий, с привкусом бензина и мокрого асфальта. Октябрь. Вика поправляет платье, закидывает сумочку на плечо, проверяет, всё ли на месте: телефон, презервативы, влажные салфетки, духи, баллончик с перцовым баллончиком «на всякий». Всё на месте. Всё, как всегда.
Дверь сауны открывается, и оттуда пахнет хвоей, пивом и чем-то жареным. На пороге — администратор, толстый мужчина в спортивном костюме, с сигаретой за ухом:
— Ты от Виктора?
— От Виктора, — кивает Вика.
— Два часа. Комната три. Клиент уже там.
— Понятно.
Она идёт по коридору. Линолеум на полу — протёртый, с прилипшей жвачкой у порога. Стены обиты панелями под дерево, кое-где отошли, и за ними чернеет бетон. Вика стучит, заходит. Клиент — мужчина лет сорока, в полотенце, с красным лицом и мутными глазами. Улыбается, и от этой улыбки Вика чувствует привычную пустоту внутри — не боль, не страх, не отвращение. Просто пустоту. Как будто внутри выключили свет, и она идёт на автопилоте, как робот, как механизм, который выполняет программу.
Дверь закрывается.
Позже, когда всё заканчивается, когда Толик снова везёт её домой, когда город начинает синеть перед рассветом, Вика сидит на заднем сиденье и смотрит в потолок машины. На обшивке — пятна от сигарет, трещина на плафоне. Радио снова играет что-то старое, и на этот раз она узнаёт: «Руки Вверх». «Крошка моя, я по тебе скучаю…»
И вдруг — как удар — вспышка: школьный спортзал, гирлянда из фольги, кассетный магнитофон «Вега», Ленка шепчет: «Вик, ты видела? Он на тебя смотрел!» — и сердце стучит так, будто сейчас выскочит, и мир огромный, и впереди — всё, всё, всё…
Вика закрывает глаза. Откидывает голову на холодное стекло.
*Как я здесь оказалась? — думает она. — Как? Когда? В какой момент?*
Она знает ответ. Знает точно. Всё началось не сегодня, не вчера, не год назад. Всё началось в один вечер, в одной тёмной комнате, с одним человеком, который отнял у неё нечто такое, что она уже никогда не смогла вернуть. Не невинность — это слово слишком красивое для того, что произошло. Он отнял доверие. Он отнял веру в то, что мир добрый. Он отнял Вику — ту Вику, с косичками, которая стояла перед зеркалом и думала, что впереди — цветы, нежность и долгие разговоры.
А осталась — эта. В чёрном платье, на заднем сиденье «девятки», с тонированными стёклами, в два часа ночи.
*Бабушка была права, — думает Вика. — Главное, чтобы внутри была красивая.*
Она усмехается. Криво, безрадостно.
— Приехали, — говорит Толик, тормозя у её дома.
— Спасибо.
Она выходит, поднимается по лестнице, заходит в квартиру. Тихо. Мама спит. На холодильнике — записка: «Викуль, суп в кастрюле, не забудь поесть, я тебя люблю».
Вика стоит на кухне, смотрит на записку, и внутри — там, где давно уже пустота — что-то шевелится. Маленькое, тёплое, далёкое. Будто искра в остывшем костре.
Она роняет сумочку на пол, садится на табуретку, кладёт голову на руки и закрывает глаза.
И всё возвращается: бабушка, каша, фотоальбом, лагерь, открытки, органайзер с ручкой, синее платье с цветочным узором, подъезд, который пахнет сыростью, звонок, дверь, музыка, его улыбка, его голос, тёмная комната, боль, забвение…
*Как всё началось?*
А началось всё хорошо.
Глава 1. Девочка с косичками
Вика жила неплохую жизнь. Если бы кто-то попросил её описать своё детство одним словом, она бы, наверное, сказала: «тёплое». Не потому что всё было идеально — идеального не бывает, — а потому что рядом всегда были люди, которые её любили.
Бабушка Зинаида Петровна работала на почте. Каждое утро она вставала в шесть, варила кашу, накрывала на стол и будила Вику песенкой, которую сама придумала:
— Вставай, вставай, пора гулять, солнце в окна заглядь-глядь!
Вика хмурилась, прятала голову под подушку и хихикала. Бабушка делала вид, что обижается, потом не выдерживала и сама смеялась:
— Ну и соня, вся в маму.
Мама, Наталья Сергеевна, работала на фабрике — сменами, рано уходила, поздно приходила, но всегда, всегда находила минутку. То записку на холодильнике оставит: «Викуль, суп в кастрюле, не забудь поесть, я тебя люблю», то позвонит в перерыве:
— Ну как ты там? Уроки сделала?
— Мам, ну конечно!
— А по русскому?
— Мам!
— Ладно-ладно. Я вечером приду, пирогов принесу.
Отец ушёл, когда Вике было семь. Не ушёл — скорее растворился. Однажды он просто не вернулся с работы, потом позвонил, сказал, что нашёл другую женщину, и будто его никогда и не было. Вика помнила его смутно: большие руки, запах одеколона, голос, который читал ей сказки на ночь. Но голос этот с годами становился всё тише и тише, пока не исчез совсем.
Бабушка, заметив, что Вика перестала спрашивать про папу, однажды сказала:
— Ты, внученька, не держи на него зла. Люди бывают слабые. Но ты-то у нас сильная.
Вика кивнула. Не потому что поняла, а потому что бабушке так было спокойнее.
Выходные были особенным днём. Бабушка доставала свой потрёпанный фотоальбом, и они вместе рассматривали чёрно-белые снимки:
— А это я молодая, смотри, какая стройная была. Это на заводе, а вот это — твой дед, царствие ему небесное. Красивый, да?
— Бабуль, а почему у тебя тут платье такое длинное?
— Потому что в наше время короткие не носили. Скромнее были.
Вика слушала, разглядывала фотографии, и ей казалось, что раньше всё было проще и понятнее.
На каникулах — лагерь. Каждый год, без исключения. Бабушка паковала чемодан так, словно Вика уезжала на Северный полюс: свитер на всякий случай, две пары тёплых носков «потому что ночи холодные», аптечка, в которой было всё — от пластыря до активированного угля.
— Бабуль, ну это же лагерь, а не экспедиция!
— Мало ли что, — отвечала бабушка, утрамбовывая чемодан с решительностью генерала перед боем.
В лагере Вика любила всё: запах сосен, утреннюю росу на траве, вечерние костры, когда кто-то рассказывал страшные истории, и все сидели, вцепившись друг в друга, а потом с хохотом разбегались по палатам. Она писала бабушке письма на открытках, которые та дала ей «на всякий случай»:
«Дорогая бабуля! У меня всё хорошо. Вчера были соревнования, наша команда заняла второе место. Жарко, мухи много. Целую, твоя Вика».
Бабушка хранила все эти открытки в том же фотоальбоме, между фотографиями.
Вика росла хорошим ребёнком: спокойным, покладистым, не склонным к дракам и скандалам. Училась неплохо — не отличница, но и не двоечница. Любила литературу, рисование, иногда — математику, если настроение было хорошее. У неё были подружки, была компания, были секреты, были мечты. Обычные мечты пятнадцатилетней девочки.
И всё было хорошо. До одного дня.
Глава 2. Кислотные заколки
К своим пятнадцати годам Вика очень повзрослела. Она была не по годам развитая, будто тело спешило вперёд, а душа не успевала. У неё рано появилась хорошая грудь, и она не знала, что с ней делать: то ли прятать, то ли, наоборот, носить то, что подчёркивает. Мама замечала и тихо ворчала: