Сергей Ходорев – Мальчик и забор (страница 8)

Он ждал отца, прислушивался к шагам в коридоре, надеялся, что сегодня тот наконец остановится, сядет рядом, возьмёт в руки инструкцию и скажет: «Давай соберём». Но этого не случилось. Дни шли, коробка стояла на шкафу, а мечта медленно оседала пылью. И когда Сергею уже было почти сорок, он узнал, что яхту так никто и не склеил. Она так и простояла всю жизнь в той коробке, будто ждала момента, который так и не наступил. И каждый раз, шагая по дороге из города ночью, Сергей снова и снова задавался одним и тем же вопросом: где его чуточка счастья, чуточка любви и понимания? Почему он столько старался, столько делал, а в ответ получал только тишину? И если Господь его оберегал, если ангел-хранитель вёл его по жизни, то для чего? Чтобы он продолжал идти вперёд, даже когда не знал, куда ведёт эта дорога?

Гораздо страшнее были люди, потому что от леса не ждёшь предательства, а от людей — ждёшь, и оно случается.

Глава 8. Попутка

Наконец, одна машина остановилась. Из приоткрытого окна пахнуло тёплым воздухом и запахом сигарет. Серёга быстро придумал историю, ту самую, которую уже столько раз повторял про себя, и она вылетела наружу ровно, без запинки. Люди поверили, спешно подвезли, спрашивали, не голоден ли он, не замёрз ли, но он только мотал головой, потому что боялся, что если откроет рот, то голос дрогнет, и тогда они поймут, что он не тот, за кого себя выдаёт.

Машина была тёплая — это было первое, что он почувствовал. Тепло от печки, запах бензина, табака и какой-то еды — может, бутерброды лежали на торпеде, может, просто запах остался. Серёга сел на заднее сиденье, вжался в угол, прижал колени к груди и смотрел в окно, на проносящиеся мимо деревья и фонари. Водитель был мужик средних лет, с бородой и усами, голос хриплый, добрый, и он говорил что-то про дорогу, про погоду, про то, что ночь сегодня холодная, — говорил ровно, спокойно, как говорят с теми, кого везёшь и больше никогда не увидишь. А рядом, на пассажирском, сидела женщина — может, жена, может, просто попутчица — и она обернулась, посмотрела на Серёгу и сказала: «Ты бы поел, а?» — и в голосе её была такая простая, обычная забота, что у Серёги защипало в глазах, и он отвернулся к окну, чтобы не видно было. Он мотнул головой — нет, спасибо, не голоден — и слышал, как слова вышли ровно, без дрожи, и был благодарен себе за то, что голос не подвёл. Хотя есть хотелось так, что в животе всё свело, и он боялся, что желудок заурчит, и тогда они поймут.

Его единственной целью было оказаться подальше от отца и матери, в большом городе, где начнётся какая-то новая жизнь, своя, отдельная, без старых обид и ожиданий. Может, там найдутся люди, которые примут его, не как временное неудобство, а как своего, родного, того, кого не хочется отпускать.

Мимо проносились машины, грузовые особенно старались поднять побольше пыли, и она оседала на одежде, скрипела на зубах, напоминала, что он теперь сам по себе. Он шёл, не особо разбирая дороги, думал о чём-то смутном, напевал себе под нос обрывки песен, которые где-то когда-то слышал. В голове крутились одни и те же вопросы: «А что дальше? Куда идти? Что меня там ждёт?» Но ответов не было, только тишина внутри и шум дороги снаружи.

В кармане у него лежали несколько сигарет и коробок спичек — не для того, чтобы курить, а скорее как символ какой-то взрослой самостоятельности, которую он пытался себе придумать. А вот еды он с собой не взял: то ли не подумал, то ли решил, что это лишнее. На случай голода у него был простой план — залезть на какой-нибудь огород, набрать хоть чего-нибудь. Правда, он и сам понимал, что сезон ещё не тот: ничего толком не созрело, разве что зелень какая-нибудь, да и то вряд ли. Но даже эта мысль грела: мол, если совсем прижмёт, выход есть.

Сигареты он берёг — не курил, а просто трогал их в кармане, перебирал, как чётки, и от этого становилось чуть спокойнее. Коробок спичек был маленький, потёртый, с картинкой — то ли корабль, то ли парус, — и Серёга не помнил, откуда он взялся. Может, нашёл, может, украл, может, кто-то дал. Он не помнил. Но хранил, как талисман, как доказательство того, что он взрослый, что он сам по себе, что ему не нужен никто, чтобы выжить. Хотя на самом деле нужен был. Нужен был очень.

Постепенно сквозь привычный дорожный шум начал пробиваться другой звук — гул мотора, но не такой, как у грузовиков, а более ровный, уверенный, и к нему примешивалась музыка, доносившаяся из открытых окон машины. Сергей обернулся и увидел, как рядом притормаживает автомобиль — тогда такие машины только начинали появляться на улицах, и выглядели они почти как из другого мира. Из неё вышел мужчина — весёлый, шумный, весь в татуировках, с таким взглядом, будто он знает о жизни всё и немножко больше.

Впрочем, иногда всё же собирались в подвалах — в тех самых каморах, где понемногу обустраивали себе временное пристанище. Это были не комнаты, а скорее закутки, отгороженные от остального мира кусками фанеры и старыми дверями, порой с облупившейся краской и щербатыми краями — будто кто-то пытался вырезать себе уголок тишины посреди городского шума. Туда из помоек притаскивали всё, что могло сделать жизнь чуть удобнее: потрёпанные паласы, чтобы не сидеть на холодном бетоне, который даже летом отдавал сыростью и промозглью; обломки мебели, матрасы с торчащими пружинами, диваны, у которых давно не осталось ни стиля, ни гордости, но которые всё ещё могли держать человеческий вес.

Обустраивали как могли, чтобы там было хотя бы не совсем жутко, чтобы можно было на час-другой убедить себя, что это почти дом. В этих закутках пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо горьким — запахом чужой беды, осевшей на вещах. Многие оставались там ночевать — те, кому совсем не хотелось возвращаться туда, где их не ждали или где ждали только упрёки, тяжёлые взгляды и слова, которые бьют сильнее кулаков. Иногда в таких подвалах собирались целыми компаниями, и тогда среди сломанных стульев и старых одеял вспыхивали короткие, неровные разговоры, в которых каждый старался казаться сильнее, чем был на самом деле.

Пропитание добывали кто как умел. Периодически ходили «набегами» к погребам: взламывали навесные замки и набирали оттуда соленья, варенья, картошку — всё, что помогало не лечь спать с пустым, гулким животом, который будто становился громче от тишины. Зимой дело шло иначе: на севере многие, у кого не хватало места в холодильнике, спокойно вывешивали овощи за окно, на вторых этажах, закрепив их за форточкой. Мороз работал не хуже любой морозилки, и это знали все. Ребята ходили с длинными удочками, а вместо крючков использовали лезвия — ими аккуратно срезали сетки, в которых хранились припасы. Там могло быть мясо, а могло быть что-то попроще — всё шло в ход. Добыча была разной, но цель у неё была одна: просто не остаться голодным, не дать холоду и пустоте внутри стать сильнее.

Ещё воровали бельё с верёвок. Тогда почти все покупали вещи в «варьках» — так называли небольшие торговые точки, где продавщицы брали всё подряд: и комплекты постельного белья, и более-менее приличные вещи. Поэтому бельё с уличных верёвок становилось почти валютой: его снимали удочками или спиннингами, а кто-то, особенно отчаянный, лазил по балконам. В общежитиях это было целым искусством: зайти в подъезд было почти невозможно — там сидела консьержка, зоркая и непримиримая, будто сама судьба охраняла эти двери. Она знала всех по именам, помнила, кто с кем пришёл, и не пускала никого без веской причины. Зато снаружи, по балконам, можно было пробраться почти куда угодно. Были мальчишки, которым нравился сам риск, сама эта опасная ловкость, когда пальцы скользили по обледенелым перилам, а сердце колотилось так, что заглушало даже шум ветра. Они смеялись над собственным страхом, превращая его в браваду. И Сергей тоже ходил с ними, лазил, крал. Но делал он это не ради азарта и уж точно не ради роскоши. Крали, чтобы быть сытыми, чтобы не дрожать от холода, чтобы хоть на вечер почувствовать себя живыми и не такими брошенными, будто у них всё ещё есть право на этот город.

Глава 9. Нижневартовск

Так начиналась его жизнь в новом городе. Пока у него не было ни друзей, ни надёжного угла, ни хоть какого-то намёка на стабильность. Но он знал: рано или поздно город станет своим. Он выучит его тёмные дворы и «хлебные» места, где чаще всего можно выпросить или найти еду, начнёт узнавать лица таких же беспризорников, с которыми легче держаться вместе. И постепенно Нижневартовск перестанет быть чужим, холодным и враждебным — он станет просто местом, где Сергей учится жить по новым, суровым правилам.

Сергей ходил по неизвестному, чужому городу — и каждый шаг отдавался в груди тяжестью, будто он нёс на плечах не рюкзак, а сам этот город со всеми его серыми панельными домами, облезлыми вывесками и равнодушными прохожими. Город будто специально старался выглядеть неприветливым: фонари горели через один, асфальт был изрыт ямами, а ветер гнал по тротуарам обрывки газет и пустые пластиковые бутылки. Он не знал, куда податься, с чего начать, но внутри словно щёлкал какой-то тёмный, упрямый компас — он тянул его туда, где кипит жизнь, пусть даже эта жизнь была изломанной, опасной, чужой.