Сергей Ходорев – Мальчик и забор (страница 10)

Дежурная по залу — тётя Зина, как он потом узнал, — женщина лет шестидесяти, с короткой стрижкой и вечной сигаретой в зубах, ходила по перрону с таким видом, будто вся эта вокзальная жизнь — её личное хозяйство, и каждый, кто в нём находится, — её подопечный, нравится ему это или нет. Она замечала всё: кто спит слишком долго, кто ест чужое, кто сидит без билета. Но была она не злая, а скорее усталая, и если замечала беспризорника, не выгоняла, а подходила, смотрела — и иногда, если видела, что совсем худо, приносила бутерброд и говорила: «Ешь и уходи, пока начальство не увидело».

В один из вечеров он заметил, как мальчишка лет двенадцати, весь в грязи и с разорванным рукавом, ловко вытащил кошелёк из кармана уснувшего мужчины. Мальчишка не смотрел по сторонам, будто знал, что сейчас никто не смотрит на него. Сергей тогда впервые подумал, что у этой жизни есть свои законы — неписанные, но строгие, и если хочешь выжить, придётся их выучить.

— Не стой тут, — шепнул ему кто-то за спиной, и Сергей резко обернулся.

Перед ним стоял парень лет шестнадцати, худой, с острым лицом и внимательными глазами. На куртке у него болтал значок с логотипом какой-то спортивной команды, давно выцветший и почти стёршийся. Руки — длинные, тонкие, с обкусанными ногтями — постоянно двигались: то в карманы, то обратно, то теребили замок, то поправляли капюшон. Он стоял, переступая с ноги на ногу, будто не мог усидеть на месте даже стоя, и смотрел на Серёгу не враждебно, а оценивающе — как смотрят на вещь, которую, может быть, можно использовать, а может, и нет.

— Ты новенький? — спросил парень, не дожидаясь ответа. — Если будешь стоять столбом, тебя заметят. Тут нельзя быть заметным.

— Я просто… смотрю, — пробормотал Сергей.

— Смотри в движении, — парень кивнул на перрон. — Иди туда, будто знаешь, куда. Если стоишь — ты мишень. Если идёшь — ты пассажир. Пассажиров не замечают.

— А ты кто? — решился спросить Сергей.

— Меня зовут Костя, — коротко ответил парень. — И если хочешь тут выжить — не задавай лишних вопросов.

Они пошли вдоль платформы, и Костя время от времени кивал кому-то, кто кивал в ответ — не по-дружески, а как будто подтверждал: «Я тебя вижу, ты свой».

— Тут есть места, где можно пересидеть ночь, — тихо сказал Костя. — Не тёплые, но тихие. Если знаешь, где прятаться, можно не бояться, что тебя выгонят.

— А еда? — тихо спросил Сергей, и сам удивился, что смог задать этот вопрос.

Костя усмехнулся, но без насмешки:

— Еда тут ходит в пакетах. Кто-то теряет, кто-то забывает, кто-то выбрасывает. Надо просто быть там, где люди устают и становятся невнимательными.

Он показал Сергею укромный угол за колонной, где почти не было света и где можно было присесть, не бросаясь в глаза.

— Посиди тут, — сказал Костя. — Если кто-то подойдёт — ты ждёшь поезд. Даже если не ждёшь. Главное — выглядеть так, будто у тебя есть цель.

— А у тебя есть? — спросил Сергей. — Цель?

Костя помолчал, посмотрел на него — и в глазах его на секунду мелькнуло что-то, что не было похоже на уличную хватку: что-то потерянное, детское, живое.

— Была, — сказал он. — Но это давно.

И ушёл, не оглядываясь, растворившись в вокзальной толпе, будто его и не было.

Сергей сидел за колонной и думал о Косте. О том, как он сказал «была» — не «есть», а «была», — и от этого прошедшего времени веяло такой пустотой, что Серёга почувствовал: этот парень уже не ждёт ничего. Он живёт по инерции, по привычке, потому что не знает, как остановиться. И от этого понимания стало страшно — не за Костю, а за себя: а я? Я тоже приду к этому? Тоже перестану ждать?

Вокзальные ночи были длинными. Свет — жёлтый, тусклый, с дрожащим оттенком — лился с потолка, и в этом свете всё выглядело призрачным, ненастоящим: лица спящих, их руки, их сумки. Серёга сидел, вжавшись в стену, и слушал, как гудит здание: гул труб, гул проводов, гул далёких составов, — и весь этот гул складывался в один звук, похожий на гудение огромного механизма, который никогда не останавливается.

Тётя Зина, дежурная, проходила мимо, и Серёга затаился. Но она его заметила — конечно, заметила, она всех замечала, — и остановилась.

— Ты опять тут? — спросила она без злости, скорее с усталым удивлением. — Сколько можно?

— Я жду поезд, — сказал Серёга, повторяя урок Кости.

— Какой поезд, — фыркнула тётя Зина. — Ты тут третий день околачиваешься, я тебя запомнила. Какой тебе поезд, ты даже билета не держал ни разу.

Серёга молчал. Тётя Зина постояла, подумала, потом достала из кармана бутерброд — хлеб с колбасой, завёрнутый в целлофан — и протянула ему.

— На, ешь, — сказала она. — И скажи мне хоть одно правдивое слово. Ты откуда?

— Издалека, — тихо ответил Серёга, и это было правдой.

Тётя Зина посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё: и жалость, и усталость, и понимание, что ничего она сделать не может, — и сказала:

— Издалека — это не ответ. Но я не допрашиваю. Ешь и уходи. Если начальник смены увидит — обоим влетит.

Она ушла, и Серёга ел бутерброд, и он был самый вкусный из всех, что он ел в жизни, потому что был дан не из жалости даже, а из простого, обычного человеческого «ну не могу же я пройти мимо». И от этого «не могу» было теплее, чем от самого бутерброда.

Глава 11. Витика

Там он и познакомился с местной молодёжью — с ребятами, которых жизнь толкнула к краю ещё раньше, чем они успели понять, что такое «край». Это были трудные дети, выросшие не в благополучных семьях, а в тех, где взрослые либо кричали друг на друга до хрипоты, либо молчали, уткнувшись в бутылку, либо просто исчезали на дни, оставляя детей одних разбираться с бытом, голодом и страхом. Среди них Сергей нашёл временное пристанище — у кого-то он даже жил какое-то время, перекатываясь из одного дома в другой, как камешек, который течение несёт от берега к берегу. Родители сперва как-то не обращали внимания, что у них живёт какой-то мальчишка: в тех домах хватало своих бед, и лишний ребёнок в комнате был не самой большой проблемой.

А жили они не по одному и не по двое — они сбивались в стаи, в компании, где слово «дом» означало просто место, где можно лечь и не бояться, что тебя выгонят в мороз. У Витики, например, жило сразу несколько ребят — мальчишки и девчонки спали в одной комнате по десять человек, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее и чтобы не так страшно было слушать, как за стеной ругаются взрослые. Мать Витики пила, отец пил каждый день, и для них главным было, чтобы кто-то давал денег на алкоголь, а что творится в детской комнате — их почти не волновало.

Витик — так все его звали, хотя настоящее имя его было Виталий, но никто не произносил это имя полностью, будто оно было слишком длинным, слишком официальным для того мира, в котором они жили. Витик был парень лет тринадцати, невысокий, жилистый, с тёмными глазами, которые смотрели настороженно и одновременно насмешливо, будто он уже всё про всех знал и ничему не удивлялся. У него была привычка смеяться невпопад — когда все молчали, он вдруг хихикал, и от этого смеха было не по себе: будто он смеялся не над шуткой, а над чем-то, что понимал только он. Он первым подошёл к Сергею, когда тот сидел у вокзала, и сказал:

— Ты чей? Откуда? Вижу, что не местный. Местные тут уже все друг друга знают.

— Ни чей, — ответил Сергей.

— Ну, «ничей» — это тоже чей-то, — философски заметил Витик. — Пойдём, у нас есть место. Не дворец, но крыша есть. А ты, я смотрю, уже второй день без крыши.

— А зачем тебе? — осторожно спросил Сергей.

— Не затем, — отмахнулся Витик. — Просто я тоже был «ничей». Давно. Знаю, каково это.

Дом Витики был на окраине — типовая панельная пятиэтажка, серая, с выщербленным фасадом и разбитыми качелями во дворе. Подъезд пах мочой и сигаретами. Лифт не работал — может, сломался, а может, его просто никогда не чинили. На третьем этаже — дверь, обитая коричневым дерматином, с оторванным номером. Витик открыл её ключом — ключ висел у него на шнурке вокруг шеи, вместе с каким-то амулетом, может, камешком, может, просто деревяшкой — и вошёл.

— Мам! — крикнул он в темноту коридора. — Я ещё одного привёл.

Из кухни донёсся невнятный звук — может, ответ, может, просто стук бутылки о стол. Витик не стал уточнять, повёл Сергея в комнату — маленькую, с двумя кроватями и матрасами на полу, с выцветшими обоями и окном, заклеенным скотчем.

— Тут спишь, — показал он на матрас у стены. — Не дворец, но не подъезд.

В комнате уже были ребята. Четверо мальчишек и две девчонки — разного возраста, от десяти до четырнадцати, все в одежде, которая была им мала или велика, все с тем особенным выражением лиц, какое бывает у людей, привыкших не ждать ничего хорошего, но не потерявших способность шутить. Один из них — Колька, рыжий, с россыпью веснушек и оторванным карманом — тут же спросил:

— Витик, ты кого привёл? Он чей?

— Он ничей, — ответил Витик. — Как и мы.

— Ну, раз ничей, тогда наш, — кивнул Колька и повернулся к Сергею. — Ты есть хочешь?

— Хочу, — честно сказал Сергей, и от этого слова ему стало легче, потому что здесь, в этой комнате, можно было сказать правду.

— Вот, — Колька протянул ему половину сухаря и огрызок яблока. — Не «Савой», но жить можно.