Сергей Ходорев – Мальчик и забор (страница 12)

— Ты бы поел, — сказала она однажды, ставя поднос. — Худой какой. Одни кости.

— Не хочу, — ответил Серёга.

— Не хочешь — не надо. Но супчик я оставлю. Вдруг проголодаешься.

И оставила. И Серёга, когда она ушла, посмотрел на суп — куриный, прозрачный, с лапшой и кружком жира на поверхности — и вдруг почувствовал, что голод вернулся, внезапно, яростно, и он съел всё, до дна, и вытер хлебом миску, и от этого — от того, что ел, что наелся, что тепло разлилось внутри — ему стало легче. Не хорошо — но легче. И он подумал: вот так, значит, живёт обычный человек — ест, когда голоден, спит, когда устал, и не боится, что кто-то придёт и отнимет. Как это, наверное, просто — быть обычным.

В соседней койке лежал мальчишка лет десяти, тихий, с бледным лицом и вечно поджатыми коленями. Его звали Паша, и он почти не разговаривал, только иногда шептал: «Меня мама заберёт». Сергей не знал, правда это или он сам себе это повторяет, чтобы было не так страшно.

Однажды вечером, когда в коридоре стихли шаги, Паша тихо спросил:

— Ты правда сбежал?

Сергей кивнул, не глядя на него:

— Да.

— И не боишься, что найдут?

— Боюсь, — честно ответил Сергей. — Но дома хуже.

Паша помолчал, будто взвешивал эти слова:

— Мне кажется, везде страшно. Только в разных местах по-разному.

— А тебя зачем сюда? — спросил Сергей.

Паша отвернулся к стене, и Серёга увидел, что у него на спине, ниже ворота, — синяк. Большой, тёмный, с жёлтыми краями, старый, но ещё не сошедший.

— Мама… — начал Паша и замолчал. Потом: — Она не плохая. Она просто… когда выпьет.

— А отец? — спросил Сергей.

— Нет отца, — коротко ответил Паша. И замолчал, и больше они в тот вечер не разговаривали.

И в этом была какая-то горькая правда, от которой Сергею стало ещё тяжелее: не потому что он был один, а потому что таких, как он, было много, и у каждого — своя тяжесть, свой синяк, своя тишина, которую они носят внутри.

И вот через неделю за ним приехал отец. У отца своей машины не было, поэтому он приехал с дядей Витей — тот пригнал свою машину, и они вдвоём поднялись в отделение. Отец вёл себя странно: не кричал, не бил, даже почти не разговаривал с дядей Витей по дороге, только изредка бросал какие-то плоские шутки, будто пытался скрыть неловкость, натянуть на лицо маску обычного человека, у которого всё в порядке. В этих шутках было что-то неестественное, как будто он репетировал роль «нормального отца» перед кем-то невидимым.

— Ну, здравствуй, — сказал отец, когда вошёл в палату. Голос ровный, взгляд мимо. — Собирайся. Поехали.

Сергей молча встал, взял свою куртку — тонкую, истрёпанную, с оторванной пуговицей — и пошёл за ним. Тётя Лида остановила его в коридоре, тихо сказала:

— Ты держись, Серёжа. Если что — ты знаешь, где нас найти.

И подала ему бумажку с номером. Серёга спрятал её в карман и кивнул, не глядя, потому что боялся, что если посмотрит — расплачется, а плакать при отце было нельзя.

В машине было тесно и пахло бензином. Дядя Витя за рулём — молчаливый, сосредоточенный, с руками, крепко сжимавшими баранку, будто боялся, что машина развалится, если он отпустит. Отец сидел рядом, на пассажирском, и время от времени бросал в адрес Сергея, сидевшего сзади, короткие реплики:

— Ну что, нагулялся? Довольный? В следующий раз я тебя в интернат отправлю, не будешь дёргаться.

— Я не просился в интернат, — тихо сказал Сергей.

— А тебя не спрашивают, — отрезал отец. — Тебя спрашивают, когда ты в школу ходишь, когда ты ешь, когда ты спишь. А куда тебя отправлять — решаю я.

Дядя Витя молчал, только раза два покосился в зеркало на Серёгу, и в глазах его было что-то — не жалость, не понимание, а что-то среднее, неловкое, как бывает у человека, который видит чужую беду и не знает, можно ли в неё вмешаться. Один раз он сказал:

— Ну, будет вам. Пацан и так настрадался. Дома разберётесь.

— Дома я разберусь, — подтвердил отец, и от этих слов Серёге стало холодно, потому что «разберусь» означало то, что всегда означало: тишину, запертую дверь, тяжёлые шаги в коридоре, и потом — боль. Не всегда физическую: иногда просто присутствие, давление, тяжесть, от которой нельзя спрятаться, нельзя убежать, нельзя закрыться.

Сергей ехал молча, уставившись в окно, остерегаясь даже случайно поймать взгляд отца. Он ждал экзекуции дома — той самой, которую всегда предчувствовал, когда отец возвращался с вахты. Для отца самым важным было, что о нём думают люди, как он выглядит в глазах соседей, знакомых, коллег. Ему было важно, чтобы сын не позорил его, не выставлял напоказ их семейные проблемы. А то, что творилось на душе у ребёнка, его почти не интересовало. Именно из-за этого Сергей никогда не хотел быть дома: там его никто не слышал, никто не спрашивал, как у него дела, что его тревожит, чего он боится. Дом был не убежищем, а местом, где нужно было молчать и терпеть, чтобы не сделать ещё хуже.

Так Сергея опять привезли домой. Какое-то время он жил там, как на перевалочной базе: ждал, когда отец снова уедет на вахту, и тогда дышать становилось чуть легче. В эти дни он более-менее ходил в школу, старался не привлекать к себе лишнего внимания, но всё равно где-то срывался — то из-за насмешки одноклассника, то из-за несправедливого замечания учителя, и вскоре в дневнике появлялись плохие оценки, а в личном деле — замечания за плохое поведение. И каждый раз, когда приближался срок возвращения отца, Сергей понимал: скоро опять начнётся та самая напряжённая тишина в доме, те самые косые взгляды, то самое ожидание наказания.

В школе было тоже непросто. Учительница — тётя Галя, как её звали за глаза — женщина с тонкими губами и привычкой говорить назидательно, как будто весь класс был виноват в чём-то, чего ещё не совершил, — однажды вызвала его к доске и сказала:

— Сергей, ты опять не выучил. Что мне с тобой делать?

— Не знаю, — ответил он, и это была правда.

— Вот и я не знаю, — сказала она, и в голосе её прозвучала не злость, а усталость. — Ты способный, я вижу. Но ты не стараешься. Почему?

Сергей молчал. Что он мог сказать? Что дома ждёт отец, который вернётся с вахты и будет бить? Что он спит по три часа в сутки, потому что боится? Что ест через день, потому что мать не готовит, а сам он не умеет? Что ему некому помочь с уроками, потому что матери всё равно, а отца нет? Он молчал, и тётя Галя смотрела на него, и в глазах её что-то дрогнуло — может, она что-то поняла, а может, просто устала.

— Садись, — сказала она тихо. — И... если что-то не так — ты можешь поговорить со мной. Договорились?

Сергей кивнул и сел. Но не поговорил. Не мог. Не умел. И не верил, что разговор что-то изменит.

За время отсутствия отца он успевал снова поругаться с матерью — она только и знала, что командовать: «иди туда», «сделай это», «не стой без дела», не пытаясь понять, что творится у него внутри. Её приказы звучали как удары по оголённым нервам, и каждый такой окрик подталкивал его всё ближе к двери. Однажды он не выдержал и сказал:

— Мам, ты хоть раз спросила, как у меня дела?

Она обернулась, посмотрела на него — и он увидел в её глазах не злость, а растерянность. Настоящую, детскую растерянность, будто он спросил её о чём-то, чему её никто не учил.

— А что должно быть? — сказала она. — Ты жив, одет, обут. Чего тебе ещё?

— Ничего, — ответил Сергей, и это было правдой: ему ничего не нужно было, потому что он давно перестал ждать, что она поймёт.

И в конце концов Сергей опять сбегал — очередной раз, будто сбрасывая с себя тяжёлую, колючую шубу, которая душила его дома.

И чем закончится в этот раз — история пока не знала. Впереди была новая улица, новый двор, новый шанс спрятаться или, наоборот, найти что-то, чего раньше не видел. А пока оставалось только идти вперёд и надеяться, что на этот раз удача будет чуть добрее. В каждом незнакомом подъезде, в каждом тёмном переулке ему мерещился какой-то выход, какой-то путь, который наконец-то выведет его туда, где его будут видеть и слышать. И он шёл, не оглядываясь, потому что оглядываться значило признать, что бежать некуда.

Глава 13. Кража у дяди Вити

Как-то утром Сергей зашёл в гости к знакомому отца. Тот как раз собирался уезжать — ему нужно было срочно уехать. Он пригласил Сергея попить чаю, а сам ходил по квартире, брился и собирал чемодан.

Дядя Витя — не тот, что возил его из больницы, а другой, знакомый отца, — был мужчина лет пятидесяти, крепкий, с крупными руками и хриплым голосом. Он жил в обычной двухкомнатной квартире на третьем этаже, с ковром на стене и хрустальной вазой на полке, и от него пахло одеколоном и табаком. Он был из тех людей, которые вроде бы ничего особенного не делают, но всегда при деньгах, всегда при деле, и никто точно не знает, откуда что берётся. Сергей его не особенно знал — видел раза три, когда тот приходил к отцу, — но дядя Витя его помнил, и когда Сергей случайно встретил его на улице и тот узнал его, позвал в гости.

— Серёга! — крикнул он через дорогу. — Ты Серёга? Отца сын? Ну конечно, ты! Идём, я чай поставлю. Мне всё равно уезжать, а одному скучно.

Сергей сидел на кухне и пил чай. Чай был горячий, крепкий, с сахаром — три ложки, и Серёга размешивал их медленно, глядя, как сахар тает, как ложка крутится, как по краям чашки расходятся маленькие, кружевные волны. На кухне пахло пирогами — дядя Витя, видимо, пёк, или кто-то ему принёс. На столе — блюдце с печеньем, банка с вареньем, хлеб. Сергей ел, потому что был голоден, и дядя Витя не мешал ему есть, только покрикивал из ванной: