Сергей Ходорев – Мальчик и забор (страница 6)

Переправа была простая: паром, ходивший туда-сюда через широкую, тёмную, неприветливую реку. Вода в ней была цвета крепкого чая — торфяная, северная, и даже в оттепель она выглядела так, будто в ней нет ни капли тепла. Серёга стоял на пароме, втиснувшись среди машин и людей, и ветер с реки бил ему в лицо, забирался под куртку, и он снова ёжился, снова кутался, снова думал: когда же это кончится? Когда хоть раз станет тепло не на пять минут, а по-настоящему, надолго?

Он зашёл в придорожное кафе — маленькое, с облупившейся вывеской и пластиковым столиком у окна, где стекло было заклеено скотчем в нескольких местах. Взял стаканчик «три в одном», сладкий, почти приторный, и медленно пил, чувствуя, как тепло понемногу растекается внутри, но не доходит до самых дальних, самых замёрзших уголков. Он поглядывал на водителей, которые заходили погреться, выпить кофе, перекинуться парой слов с хозяйкой. В голове у него уже сложилась аккуратная, выверенная история: будто приезжал к родителям на работу, не застал их и теперь возвращался в город. Он повторял её про себя, как молитву, чтобы не сбиться, не запнуться, не выдать голосом ту самую дрожь, которая появлялась всякий раз, когда приходилось врать. Но подходящего случая не выпадало: одни спешили, другие смотрели сквозь него, третьи сразу уходили, не задерживаясь. В этом равнодушии была своя жестокость, но и своя защита: никто не спрашивал лишнего, никто не пытался заглянуть глубже.

Хозяйка кафе была женщина немолодая, полная, с добрыми, усталыми глазами. Она посмотрела на Серёгу — мельком, без интереса — и отвернулась к стойке. Может, видела таких, как он, каждый день: худых, замёрзших, с глазами, которые смотрят куда-то мимо тебя, и с руками, которые всё время что-то теребят — край куртки, стаканчик, ремень. Может, ей было всё равно. А может, она просто знала, что спрашивать бесполезно: всё равно не ответит. Или ответит — но тем, что хочется услышать, а не тем, что есть на самом деле.

Допив кофе, он вышел на трассу. Уже смеркалось. Ночь подступала осторожно, как хищник, который сначала пробует воздух, прежде чем сделать шаг. Машины проезжали редко, их фары на мгновение выхватывали из темноты его фигуру, а потом снова оставляли в темноте, будто и не было его вовсе. Он шёл по обочине, чувствуя, как холод забирается под куртку, как стынут пальцы, и время от времени пытался остановить попутку, вытягивая руку, стараясь выглядеть не отчаявшимся, а просто обычным парнем, которому нужно доехать.

По дороге он думал о том, что когда-нибудь всё обязательно будет хорошо. Когда-нибудь он перестанет скитаться по чердакам и подъездам, прятаться от консьержек, собирать газеты, чтобы хоть немного защититься от сырости. Когда-нибудь у него будет комната — может, маленькая, может, не очень тёплая, но своя, с дверью, которую он сам будет открывать и закрывать, и никто не запрёт его снаружи. На стене будет висеть полка, на полке — книги или что-нибудь ещё, что он выберет сам, потому что захочет, а не потому что ему дадут. И он будет ложиться спать, и засыпать, и знать, что завтрашний день — его, и никто не решит за него, как его прожить. Эта картинка вставала перед глазами яркая, живая, почти осязаемая — и каждый раз, когда он к ней возвращался, ему становилось одновременно легче и тяжелее: легче — потому что была надежда, тяжелее — потому что надежда была далеко, а он стоял на обочине тёмной трассы, с окоченевшими руками и пустым желудком.

Он был добрым человеком — по-своему, тихо, без лишних слов. Но временами в нём поднималась горькая обида на других, на тех, у кого всё складывалось удачно, кто не знал, каково это — быть лишним в собственном доме. Тех, у кого мать спрашивает «как дела» и ждёт ответа, у кого отец учит ездить на велосипеде и не бьёт за разбитое колено, у кого дома пахнет едой, а не равнодушием. Эта обида была тихая, неядовитая — он не желал никому зла, просто не понимал: почему им — а не мне? Чем я хуже? Что я сделал не так? И не находил ответа, потому что ответа не было: ему было шесть лет, когда всё началось, и он точно не мог быть виноват в том, что его не любили.

Казалось, будто Господь ему ничего хорошего не отмерил: ни ласки, ни простого добра, ни даже той самой тихой уверенности, что тебя ждут. Хотя попадались и хорошие люди: иногда кто-то пускал его переночевать, давал кусок хлеба, тёплый плед, говорил пару добрых слов. Но утром всё равно решали, что лучше сдать его в милицию, чтобы там что-нибудь решали. А милиция лишь отправляла его обратно домой, к родителям, которые при сотрудниках держались прилично, всё выглядело нормально, спокойно, достойно. Но стоило двери закрыться и милиции уйти, как маска спадала, и воздух снова становился тяжёлым, будто сам дом выдыхал напряжение, которое копилось всё это время.

Это было худшее — не побои, не крик, а вот это: представление. Спектакль, в котором его семья играла роль нормальной, а он — роль ребёнка, которому просто не повезло с характером. Милиционеры смотрели сочувственно, говорили матери: «Ну, мамочка, поговорите с сыном, ему внимание нужно», — и мать кивала, улыбалась кривой, дежурной улыбкой, говорила: «Конечно, обязательно». А отец стоял в коридоре, сложив руки на груди, и молчал, и в глазах у него было не беспокойство, а расчёт: ждёт, когда уйдут, чтобы заняться «воспитанием». И Серёга это знал, стоял рядом с матерью, кивал, говорил «да, я понял», «да, я больше не буду», и всё это время считал минуты до того момента, когда дверь закроется и маска спадёт. И дверь закрывалась. И маска спадала. Каждый раз — один и тот же сценарий, как заезженная пластинка.

Глава 6. Тайга и посёлок Катальга

Вместо иллюстрация стоят пустые блоки. И не надо вставлять иллюстрации в середине фраз.К полуночи он прошёл уже километров пять. Вокруг скрипели деревья, тайга жила своей ночной жизнью: где-то шуршало, где-то трещало, будто лес перешёптывался сам с собой. Он не боялся леса — с детства привык к нему, все летние каникулы проводил в тайге, собирал грибы и ягоды, знал, где растёт земляника, где прячутся белые, как пахнет мокрая хвоя после дождя. Лес он понимал и не боялся.

Ночь в тайге — это не тишина, как думают те, кто никогда там не был. Это симфония из тысячи звуков, каждый из которых имеет своё значение, свой источник, свой вес. Вот хрустнула ветка под чьей-то лапой — может, заяц, может, лиса, может, просто снег сполз с ветки. Вот прокричала птица — коротко, резко, будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Где-то вдалеке ухнул филин, и его голос был низкий, тягучий, как нота на виолончели. Серёга шёл и слушал, и каждый звук был ему знаком — не по книгам, а по телу, по памяти, по тому, как тело реагирует на лес: спокойно, ровно, без страха. Лес не предаст. Лес не обманет. Лес просто есть, и в этом его честность.

А на самом деле, зачем Сергею бояться леса? На ум сразу приходит одна история — та, что будто врезалась в память намертво, как зарубка на дереве, которую не стереть ни дождём, ни ветром.

Мы каждое лето проводили на вахтовом посёлке у отца на работе. Посёлок назывался Катальга. Там всё было другим: воздух гуще, небо выше, а тишина — не пустая, а будто наполненная тысячами звуков, которых в городе не услышишь. В тех местах лето было щедрым, но коротким, и потому каждый солнечный день ценили. Мы запасались на зиму грибами и ягодами, собирали всё, что успевало созреть, будто хотели удержать лето в банках и мешочках, чтобы зимой вспоминать этот запах.

Катальга — название странное, не русское, с каким-то мягким, тягучим звуком, будто слово долго катилось по языку, прежде чем остановилось. Посёлок был маленький: несколько бараков, цех, столовая, магазин — всё, что нужно для жизни, и ничего лишнего. Вокруг — тайга, уходящая во все стороны, бескрайняя, густая, и в ней — грибы, ягоды, ручьи с прозрачной, холодной водой, и мох, мягкий, как ковёр, по которому можно идти босиком. Для мальчишки это был рай — лучше любого города, лучше любого двора. Здесь можно было бегать, кричать, лазить по деревьям, и никто не говорил «прекрати», «не лезь», «отойди». Здесь лес был большим, а человек — маленьким, и в этой разнице размеров было что-то успокаивающее: ты не важен, тебя не замечают, но и не трогают. Лес не оценивал. Лесу было всё равно, хороший ты или плохой, отличник или двоечник, любимый сын или лишний. Лес принимал всех.

В один из таких дней Сергей пошёл за шиповником. Надо было пройти через лес — не глухой и страшный, а знакомый до каждой тропинки, но всё равно чужой, если остаться с ним один на один. Сергей взял старое оцинкованное ведро, которое уже успело покрыться лёгкой ржавчиной по краям, и отправился в путь. Солнце стояло в зените, припекало так, что даже тени казались прохладным подарком. Он дошёл до места, где кусты шиповника росли густо, будто нарочно сбились в кучу, чтобы защитить свои ярко-красные ягоды.

Дорога до шиповника шла через березняк — светлый, чистый, с мягкой травой под ногами и папоротником по обочинам. Серёга шёл и смотрел по сторонам: вот муравейник — большой, пышный, суетливый, муравьи бегают по нему, как люди по рынку в базарный день. Вот болото — маленькое, прозрачное, с торчащими из воды корягами, и у него свой запах, кисловатый, болотный, и своя жизнь: стрекозы, лягушки, какие-то невидимые твари, которые булькают в тине. Вот пенёк — старый, мшистый, на нём грибы: один — моховик, другой — подберёзовик, и Серёга отметил про себя: на обратном пути взять. Но сейчас — шиповник, ведро, дело.