Сергей Ходорев – Мальчи и забор (страница 9)

Дома здесь были другие — не те, к которым он привык. Пятиэтажки стояли ровными рядами, как солдаты на плацу, одинаковые, серые, с потрескавшимися стенами и ржавыми водостоками. Между ними — узкие дворы с чахлыми деревцами, которые никак не хотели расти, будто и им было холодно. Кое-где на лавочках сидели старухи в платках, провожали каждого прохожего взглядом — тяжёлым, оценивающим, будто спрашивали: «Ты зачем тут? Твой ли это двор? К кому ты идёшь?» И Сергей спешил пройти мимо, не замедляя шага, не оглядываясь, потому что знал: если остановишься — начнутся вопросы, а вопросов он боялся больше, чем холода.

Однажды он остановился у витрины закрытого магазина и впервые по-настоящему увидел своё отражение. В стекле он выглядел старше своих лет: глаза были слишком внимательными, взгляд — осторожным, а в лице читалась привычка не доверять ни людям, ни обстоятельствам. На секунду ему захотелось, чтобы кто-нибудь из прохожих обернулся, заметил его, спросил: «Ты в порядке?» Но никто не обернулся. И тогда он понял: здесь ему придётся быть не только сильным, но и невидимым.

Сергей приехал всё-таки в Нижневартовск — за сотни километров от родного города, где даже воздух был другим: тяжёлым, пропитанным запахом нефти и сырого ветра, который здесь будто никогда не утихал. Он сидел в подъезде на холодных бетонных ступеньках, прислонившись спиной к шершавой стене, и чувствовал себя крошечным и бесконечно одиноким посреди огромного чужого города. Здесь он не знал никого, здесь всё было незнакомо — даже очертания домов казались чужими, будто выстроенными по каким-то другим, непонятным ему законам. И как выживать, он даже ещё не представлял. Да и откуда мог взяться план у маленького ребёнка, который просто бежал, не разбирая дороги, лишь бы оказаться подальше от того, что делало его жизнь невыносимой?

Он был на самом деле лишним на этой планете — так ему казалось в те минуты, когда тишина подъезда давила сильнее любых слов. Сергей то выходил на улицу, щурясь от резкого северного света, то снова прятался в подъезд, будто стены могли хоть немного защитить его от этого огромного, равнодушного мира. Он курил, стараясь делать затяжки незаметно, будто сам стыдился этой взрослой привычки, которая никак не вязалась с его возрастом. Смотрел на прохожих: на усталых женщин с сумками, на спешащих мужчин в тёплых куртках, на подростков, которые смеялись и толкались, не думая ни о чём серьёзном. И каждый из них казался ему частью какой-то большой, правильной жизни, в которую ему не было входа.

А в животе уже начинало потихоньку рычать, и желудок настойчиво давал знать о себе, требуя хоть какой-то еды. Но идти красть… Эта мысль приходила и тут же отталкивалась, как что-то грязное и опасное. Одно и то же, что просто пойти и сдаться в милицию, особенно в незнакомом городе, где он не знал ни дворов, ни подворотен, ни тех укромных мест, где можно было бы спрятаться после. Идти действовать, как безрассудные уличные бандиты, — это было не его дело. У Сергея был очень хорошо развит инстинкт самосохранения: он тонко чувствовал, где пахнет бедой, а где можно проскочить незамеченным. Он понимал: снимать шапки на севере, дёргать сумочки у прохожих — это не только опасно, но и как будто унизительно, словно ты сам соглашаешься стать тенью, которую все боятся и презирают.

И тогда он решился попробовать пойти просить. Для него это было почти невыносимо.

Первый раз он подошёл к женщине у магазина — полной, в коротком пальто, с двумя пакетами в руках. Она копалась в сумочке, ища мелочь для кассы, и Сергей еле слышно произнёс:

— Извините… Вы не могли бы…

Она обернулась, посмотрела на него — быстро, оценивающе, — и на лице её мелькнуло что-то: не жалость даже, а узнавание. Она видела таких. Она знала, что за этим «извините» стоит, и что если дать сейчас — потом будет ещё, и ещё, и конца этому не будет. Она отвернулась, пробормотала «мелочи нет», и пошла к машине. Серёга стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри — не обида, а что-то другое: пустота. Он как будто заранее знал, что так будет, и всё-таки попробовал, потому что надежда — это последнее, что умирает.

Второй раз он подошёл к мужчине — пожилому, в кепке, с сигаретой в зубах. Мужчина стоял у ларька, ждал, пока нальют пиво, и Серёга подошёл и сказал:

— Дядь, дайте на хлеб, пожалуйста.

Мужчина посмотрел на него, долго, внимательно, будто разглядывал что-то знакомое, и сказал:

— Ты есть хочешь?

Серёга кивнул. Мужчина зашёл в ларёк, вышел с пакетом, в котором лежали батон и пачка печенья, протянул ему и сказал тихо:

— На, ешь. И уходи отсюда. Тут не место для тебя.

Серёга взял пакет, поблагодарил — и ушёл. Не потому что мужчина сказал, а потому что и правда пора было уходить: солнце садилось, и улицы пустели, и в пустоте этой было что-то пугающее.

Так проходила очередная ночь. Он пытался дремать, но спал чутко, вполглаза, потому что знал: по подъездам иногда шатались пьяные компании, которые искали, на ком сорвать злость, или просто ради забавы могли избить того, кто слабее. Сергей остерегался этого, прислушивался к каждому шороху, к скрипу дверей, к шагам на лестнице. Он умел просыпаться мгновенно, за долю секунды до того, как беда могла постучаться слишком близко. Эта постоянная настороженность выматывала сильнее, чем голод или холод, но он не понимал, как сильно это бьёт по его здоровью, по нервам, по способности просто радоваться чему-то простому.

Иногда ему казалось, что он уже не различает звуков по отдельности: скрип половиц сливался с шарканьем подошв, а отдалённый смех — с угрожающим рычанием. Он научился считывать город как чужой, враждебный механизм, где любая деталь могла стать сигналом тревоги. Даже тишина здесь была особенной — не спокойной, а напряжённой, будто перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым.

Однажды ночью в подъезд ввалилась компания — трое мужиков, пьяных, шумных, с бутылками. Серёга услышал их ещё с улицы — гогот, звяканье стекла, тяжёлые шаги — и мгновенно свернулся за лестничным пролётом, вжался в угол, прикрыл глаза. Они поднялись на второй этаж, сели прямо на ступеньки, стали пить, курить, ржать. Один из них сказал:

— Слышь, а тут кто-то есть? Мне показалось, кто-то дышит.

— Тебе всегда кажется, — ответил другой. — Ты когда выпьешь, тебе и черти мерещатся.

— Да нет, серьёзно. Может, пацан какой-то?

Серёга замер. Сердце колотилось так, что он боялся: они услышат. Но мужик отмахнулся от товарища, сказал: «Да ладно, показалось», — и они продолжили пить. Через полчаса ушли, шатаясь и ругаясь, и Серёга ещё долго не мог расслабиться, лежал, вжимаясь в бетон, и слушал, как стихают их голоса вдалеке.

Люди иногда говорили ему: «У тебя хороший ангел-хранитель, тебя оберегает». И он каждый раз мысленно задавал один и тот же вопрос: «Для чего?» Для чего его берегут, если каждый день приходится выживать, прятаться, придумывать истории, просить, терпеть и снова выживать? Он не находил ответа, но продолжал держаться, потому что другого выбора у него просто не было.

Глава 10. Вокзал

Постепенно он перебрался в район железнодорожного вокзала — туда, где воздух гудел от грохота составов, где ночь не наступала по часам, а накатывала волнами, смешиваясь с паром от тепловозов и запахом угля, смешанного с машинным маслом и пылью. Вокзал жил своей особой жизнью: здесь не было ни дня, ни ночи в привычном смысле, время дробилось на прибытия и отправления, на короткие передышки между поездами и долгие, тягучие часы ожидания.

Вокзал Нижневартовска был не такой, как в его родном городе, — больше, шумнее, суетливее. Здание — длинное, одноэтажное, из потемневшего кирпича, с облупившимися стенами и трубой, из которой валил пар. Перед ним — площадь, вымощенная бугристым асфальтом, с лужами, которые не высыхали даже летом. По краям площади — ларьки, одинаковые, как клетки, с железными ставнями и вывесками, на которых было написано мелом: «Чай», «Пирожки», «Сигареты». У входа стояла вывеска «Ж/Д ВОКЗАЛ» — большие буквы на ржавом каркасе, из которых одна давно не горела, и слово читалось как «Ж/Д ВОКАЛ», будто вокзал сам не мог выговорить своё имя.

Сергей начал вечерами гулять по перронам и залам ожидания, присматриваться, принюхиваться к этому миру, как загнанный щенок, который ищет хоть какую-то щель, чтобы спрятаться. Он высматривал, где «чепоха лежит» — где человек чуть-чуть ослабил хватку, где сумка небрежно поставлена у скамьи, где пьяный вахтовик, уставший после смены, прикрыл глаза и на секунду перестал быть настороже.

Там, среди вокзальной суеты, случалось много всяких инцидентов — кто-то терял кошелёк, кто-то забывал чемодан, а кто-то сам нарывался на неприятности. Сергей учился читать эти знаки, учился быть незаметным, как тень между колоннами, сливаться с полумраком, не привлекать к себе внимания. Он запоминал, в какой момент охранник отворачивается, когда дежурная уходит в подсобку, как меняется ритм вокзала в зависимости от времени суток: ранним утром тут было почти пусто и оттого особенно тревожно, днём всё бурлило и толкалось, а ближе к ночи появлялись те, кто не хотел быть замеченным.

В зале ожидания пахло угольной пылью, мокрой одеждой и дешёвым чаем. На скамьях — лавках, обитых твёрдым, ледяным деревом, — спали, ели, курили, ругались, ждали. Вахтовики — мужики с обветренными лицами и красными глазами — сидели, привалившись к стене, с сумками между ног, и от них пахло мазутом, потом и водкой. Бабушки с баулами — в платочках, с торчащими из сумок хвостиками чеснока и укропа — переговаривались, делились едой, причитали. Солдаты — молодые, стриженные, с тощими вещмешками — курили у входа, переминаясь с ноги на ногу, и смотрели вдаль, будто уже видели место, куда их везут, и оно им не нравилось.